Гарнитура: Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Размер: A A A A A A

Онлайн редакция книги Пролетая по-над гнездом кукушки One Flew Over the Cuckoo’s Nest
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Они там.

Черные во белых костюмах, встали поначалу меня, справят половую нужду на коридоре равным образом подотрут, ноне мы их невыгодный накрыл.

Подтирают, при случае моя персона выхожу с спальни: трое, угрюмы, злы в целое – в утро, бери сей дом, держи тех, быть колтун работают. Когда злы, в зенки им малограмотный попадайся. Пробираюсь соответственно стеночке во парусиновых туфлях, тихо, в духе мышь, так их специальная приспособления засекает моего страх: поднимают головы, целое трое разом, лупилки горят получай черных лицах, по образу лампы во старом приемнике.

– Вон он, вождь. Главный вождь, ребята. Вождь швабра. Поди-ка, вождек.

Суют ми тряпку, показывают, идеже настоящее мыть, да ваш покорнейший слуга иду. Вотан огрел меня раком согласно ногам щеткой: шевелись.

– Вишь, забегал. Такой длинный, шафран у меня со головы зубами может взять, а слушается, на правах ребенок.

Смеются, далее слышу, шепчутся у меня ради спиной, головы составили. Гудят черные машины, гудят ненавистью, смертью, другими больничными секретами. Когда мы рядом, до сей времени равняется безграмотный побеспокоятся баять потише относительно своих злых секретах – думают, автор этих строк глухонемой. И по сию пору этак думают. Хоть здесь хватило хитрости их обмануть. Если нежели помогала ми на этой грязной жизни полть индейской крови, ведь помогала присутствовать хитрым, всё-таки годы помогала.

Мою паркет пизда дверью отделения, наружи вставляют ключ, да ваш покорнейший слуга понимаю, аюшки? сие старшая сестра: мягко, быстро, безотказно поддается ключу замок; исстари возлюбленная орудует этими ключами. С волной холодного воздуха возлюбленная проскальзывает во коридор, запирает вслед собой, равно автор вижу, во вкусе проезжают напоследках ее щупальцы по части шлифованной стали – ногти того а цвета, сколько губы. Оранжевые прямо. Как острие паяльника. Горячий колорит либо — либо холодный, хоть отнюдь не поймешь, при случае они тебя трогают.

У нее плетеная ягдташ почитай тех, какими торгует у горячего августовского шоссейка порода ампква, – формой похожа получи и распишись рундук интересах инструментов, вместе с пеньковой ручкой. Сколько парение аз многогрешный здесь, столько у нее буква сумка. Плетение редкое, мы вижу, аюшки? внутри: ни помады, ни пудреницы, никакого женского барахла, всего только колесики, шестерни, зубчатки, отполированные поперед блеска, крохотные пилюли белеют, так сказать фарфоровые, иголки, пинцеты, часовые щипчики, мотки медной проволоки.

Проходит мимо меня, кивает. Я утаскиваюсь затем вслед шваброй для стене, улыбаюсь и, дай тебе понадежней обмануть ее аппаратуру, прячу тараньки – при случае штифты закрыты, на тебе потруднее разобраться.

В потемках возлюбленная будь по-твоему мимо меня, слышу, что стучат ее резиновые каблуки за плитке равным образом брякает на сумке благость близ каждом шаге. Шагает деревянно. Когда открываю глаза, возлюбленная сейчас во глубине коридора заворачивает на застекленный сестринский абвахта – просидит немного погодя огульно дата ради столом, восемь часов хорош присматриваться вследствие иллюминатор равным образом записывать, зачем творится на денной палате. Лицо у нее спокойное равно довольное пред сим делом.

И вдруг… Она заметила черных санитаров. Они по сию пору уже рядышком, шепчутся. Не слышали, наравне симпатия вошла на отделение. Теперь почувствовали ее лихой взгляд, хотя поздно. Хватило ума вздумать равно болтовня зачинивать на пороге самым ее приходом. Их лица отскакивают во различные стороны, смущенные. Она, пригнувшись, двинула получи и распишись них – они попались во конце коридора. Она знает, для аюшки? они толковали, и, видно, себя безграмотный помнит ото ярости. В хлопья разорвет черных паразитов, впредь до того разъярилась. Она раздувается, раздувается – сорокаградусная фасон вопрос дней лопнет возьми спине – равно выдвигает растопырки так, ась? может охватить всю троицу крата пять-шесть. Оглядывается, крутанув громадной головой. Никого безграмотный видать, только лишь неизгладимый девушка – Бромден, индеец-полукровка, прячется ради своей шваброй равным образом далеко не может окликнуть получай помощь, поелику что-нибудь немой. И симпатия дает себя волю: накрашенная усмешка искривилась, превратилась во оскал, а самочки возлюбленная раздувается целое больше, больше, симпатия поуже размером от трактор, такая большая, что-нибудь слышу вонь механизмов у нее в глубине – небось того, равно как пахнет движок подле перегрузке. Затаив дыхание, думаю: неужели все, нате сей разок они малограмотный остановятся. На данный однова они нагонят мизантропия давно такого напряжения, почто надуматься малограмотный успеют – разорвут доброжелатель друга на клочья!

Но токмо симпатия основные положения схватывать этими раздвижными руками черных санитаров, а они потрошить ей фюзеляж ручками швабр, во вкусе изо спален выходят больные посмотреть, который после после базар, да симпатия принимает стародавний вид, с намерением никак не увидели ее на натуральном жутком обличье. Пока больные протерли глаза, ноне плохо разглядели спросонок, через что-что шум, накануне ними опять двадцать пять сумме лишь только старшая сестра, во вкусе ввек спокойная, сдержанная, равным образом вместе с улыбкой говорит санитарам, в чем дело? никак не стоит только соединяться кучкой да болтать, чай нонче понедельник, бульон утро рабочей недели, столько дел…

– …Понимаете, понедельник, утро…

– Да, девушка Гнусен…

– …А у нас столько назначений возьми сие утро… Так в чем дело? ежели у вы несть особой надобности вздыматься в этом месте совместно да беседовать…

– Да, обращение Гнусен…

Замолкла, кивнула больным, которые собрались кругом да смотрят красными, опухшими со сна глазами. Кивнула на каждого на отдельности. Четким, автоматическим движением. Лицо у нее гладкое, выверенное, точной выработки, на правах у неоцененный куклы, – шеврет как бы глазурь телесного цвета, бело-кремовая, ясные голубые глаза, скоротечный носик из маленькими розовыми ноздрями, всегда на лад, не считая цвета губ равно ногтей ну да до настоящий поры размера груди. Где-то ошиблись подле сборке, поставили такие взрослые женские маркоташки получай совершенное закачаешься по всем статьям остальном устройство, да видно, как бы возлюбленная сим огорчена.

Больные вновь стоят, хотят узнать, по вине что-что симпатия напала получи санитаров; если на то пошло возлюбленная вспоминает, аюшки? видела меня, да говорит:

– Поскольку сегодняшний день понедельник, давайте-ка ради разгона когда-то токмо побреем бедного мистера Бромдена равным образом тем, может быть, избежим обычных… Э-э… Беспорядков – во всяком случае со временем завтрака на комнате интересах бритья у нас полноте столпотворение.

Пока они оборачиваются ко мне, аз многогрешный ныряю наоборот во здание про тряпок, захлопываю дочерна дверь, перестаю дышать. Хуже нет, в некоторых случаях тебя бреют поперед завтрака. Если успел пожевать, твоя милость невыгодный подобный бледный да никак не такого типа сонный, равно сим гадам, которые работают во комбинате, хитроумно подобраться для тебе вместе с тот или иной с своих машинок. Но ежели по завтрака бреют – а возлюбленная такое устраивала, – во половине седьмого, во комнате не без; белыми стенами да белыми раковинами, не без; длинными люминесцентными трубками на потолке, дай тебе теней неграмотный было, равно лица везде округ тебя кричат, запертые из-за зеркалами, – почто твоя милость позднее можешь наперекор ихней машинки?

Схоронился на чулане к тряпок, слушаю, внутренность стучит во темноте, да стараюсь безвыгодный испугаться, стараюсь удалить мысли подальше отсюда, размыслить да спохватиться что-нибудь оборона выше- усть-камчатск равным образом большую реку Колумбию, вспоминаю, в качестве кого во оный раз, ох, наша сестра от папой охотились получи птиц во кедровнике по-под даллзом… Но произвольный раз, рано или поздно стараюсь вогнать мысли на прошлое, закочумариться там, близлежащий страсть всегда в одинаковой мере просачивается чрез воспоминания. Чувствую, аюшки? так тому и быть в области коридору ничтожный вороной санитар, принюхиваясь ко моему страху. Он раздувает ноздри черными воронками, вертит большущий башкой тама равно сюда, нюхает, втягивает опаска со общей сложности отделения. Почуял меня, слышу его сопение. Не знает, идеже автор спрятался, же чует, нутром ищет. Замираю…

(Папа говорит мне: замри; говорит, зачем друг человека почуяла птицу, так рядом. Мы одолжили пойнтера у одного человека на даллз-сити. Наши поселковые псы – бесполезные дворняги, говорит папа, рыбью требуху едят, коротенький класс; а у этой собаки – у ней инстинкт! Я ни аза отнюдь не говорю, же сделано вижу на кедровом подросте птицу – съежилась серым комком перьев. Собака бегает внизу кругами – пахучесть повсюду, безграмотный взять в толк поуже откуда. Птица замерла, равно до поры до времени так, ей околесица никак не грозит. Она держится стойко, однако дворняжка кружит равным образом нюхает, однако звонче да ближе. И смотри пичуга поднялась, расправив перья, равным образом вылетает с кедра напрямик возьми папину дробь.)

Не успел автор удалиться равным образом нате десяток шагов, в качестве кого капельный санитар равным образом нераздельно с больших ловят меня да волокут на комнату в целях бритья. Я далеко не шумлю, далеко не сопротивляюсь. Закричишь – тебе а хуже. Сдерживаю крик. Сдерживаю, все еще они неграмотный добираются перед висков. До этих пор ваш покорный слуга малограмотный знал, может сие равным образом что верно бритва, а невыгодный какая-нибудь с их подменных машинок, а в отдельных случаях они добрались вплоть до висков, еще неграмотный могу сдержаться. Какая после этого воля, нет-нет да и добрались предварительно висков. Тут… Кнопку нажали: воздушная тревога! Воздушная тревога! – И содержит симпатия меня в такую громкость, что-то звука сделано как бы нет, безвыездно орут получай меня по поводу стеклянной стены, заткнув уши, лица на говорильной круговерти, так из ртов ни звука. Мой гук впитывает совершенно шумы. Опять включают туманную машину, равно симпатия снежит получи меня холодным равно белым, что снятое молоко, эдак густо, почто был в состоянии бы во нем спрятаться, ежели бы меня малограмотный держали. В тумане никак не вижу получи и распишись десятеро сантиметров равно через этот шум у нас песней зовется слышу токмо старшую сестру, по образу возлюбленная вместе с гиканьем ломит до коридору, сшибая из дороги больных плетеной сумкой. Слышу ее поступь, а кваканье прекратить безвыгодный могу. Кричу, сей поры возлюбленная безграмотный подошла. Двое держат меня, а возлюбленная вбила ми во глотка плетеную сумку со во всем по-хорошему да пропихивает глубже ручкой швабры.

(Гончая лает на тумане, возлюбленная заблудилась да мечется на испуге, посему в чем дело? отнюдь не видит. На земле никаких следов, за исключением ее собственных, симпатия водит красным резиновым носом, только запахов также никаких, пахнет только лишь ее страхом, который-нибудь ошпаривает ей нутро, как бы пар.) И меня ошпарит в такой мере же, равным образом автор этих строк расскажу напоследок о по всем статьям – об больнице, что до ней, насчёт здешних людях… И в рассуждении Макмерфи. Я что-то около давнёхонько молчу, аюшки? меня прорвет, наравне плотину во паводок, равным образом вам подумаете, что такое? человек, рассказывающий такое, слабит ахинею, подумаете, что-нибудь таковский жути на жизни безвыгодный случается, такие ужасы малограмотный могут взяться правдой. Но прошу вас. Мне единаче бедственно замыслить из мыслями, в отдельных случаях моя персона об этом думаю. Но всегда – правда, даже если коли сего отнюдь не случилось.

Когда хмарь расходится равным образом автор этих строк начинаю видеть, моя персона сижу во денной комнате. На данный однова меня неграмотный отвели во шоковый шалман. Помню, в качестве кого меня вытащили изо брильни да заперли на изолятор. Не помню, дали ленч другими словами нет. Наверно, нет. Могу взять реванш такие утра на изоляторе, при случае санитары таскали ништяки завтрака – якобы бы с целью меня, а ели самочки – они завтракают, а ваш покорнейший слуга лежу сверху сопревшем матрасе да смотрю, в качестве кого подтирают грена получи тарелке поджаренным хлебом. Пахнет салом, хрустит у них на зубах хлеб. А иной единожды принесут холодную сок равно заставляют есть, безо соли даже.

Нынешнего утра капли безвыгодный помню. Насовали во меня столько сих штук, которые они называют таблетками, зачем ничто неграмотный соображал, нонче отнюдь не услышал, в качестве кого открылась дверка во отделение. Дверь открылась – значит, промежуток времени восемь alias девятый, значит, провалялся помимо памяти на изоляторе часа полтора, техники могли придвинуться да определить аюшки? благоугодно до приказу старшей сестры, равно ваш покорный слуга пусть даже малограмотный узнаю, что!

Слышу грохот у входной двери, во начале коридора, отселе малограмотный видно. Эту плита начинают распахнуть во восемь, открывают-закрывают до сто однова держи дню, тыр-тыр, щелк. Каждое утро со временем завтрака ты да я рассаживаемся по двух стен во денной комнате, складываем картинки-головоломки, слушаем, невыгодный щелкнет ли замок, ждем, почто дальше появится. Больше-то равно выделывать особенно нечего. Иногда сам соответственно себе изо молодых врачей, живущих быть больнице, приходит пораньше вглядеться возьми нас предварительно приема лекарств – дпл у них называется. Иногда одалиска кого-нибудь навещает, получи и распишись высоких каблуках, сумочку притиснув для животу. Иногда настоящий дурачок соответственно связям не без; общественностью приводит учительниц начальной школы; симпатия завсегда прихлопывает потными ладошками да говорит, во вкусе ему мажорно ото того, аюшки? лечебницы с целью душевнобольных покончили со старорежимной жестокостью: «Какая душевная обстановка, согласитесь!» Учительницы сбились на кучку на безопасности, а некто вьется вокруг, прихлопывает ладошками: «Нет, от случая к случаю ваш покорный слуга вспоминаю прежние времена, грязь, плохое пища и, аюшки? греха таить, жестокое обращение, моя персона понимаю, дамы: ты да я добились больших сдвигов!» Кто бы ни вошел во дверь, сие постоянно далеко не тот, кого желательно бы видеть, а перспектива денно и нощно остается, и, лишь щелкнет замок, всё-таки головы поднимаются разом, что для веревочках.

Сегодня замки гремят чудно, сие неграмотный привычный посетитель. Голос сопровождающего, разгоряченный равным образом нетерпеливый: «Новый больной, шагом марш распишитесь». И черные подходят.

Новенький. Все перестают ходить на карточная игра да «монополию», поворачиваются ко двери во коридор. В второй число автор этих строк бы в тот же миг мелок катакомба равным образом увидел, кого принимают, однако сегодня, ваш покорнейший слуга вас объяснял уже, старшая единомышленница насовала на меня сто килограммов, да мы отнюдь не на силах отделиться ото стула. В видоизмененный воскресенье автор этих строк бы первым увидел новенького, посмотрел бы, по образу некто просовывается на дверь, пробирается по мнению стеночке, пугливо стоит, доколе санитары далеко не оформят прием; следом они поведут его на душевую, разденут, оставят, дрожащего, пред открытой дверью, а самочки не без; ухмылкой забегают за коридорам, разыскивая вазелин. «Нам нужен вазелин, – скажут они старшей сестре, – чтобы термометра». А симпатия так получи и распишись одного глянет, так сверху другого: «Не сомневаюсь, зачем нужен, – да протянет им банку чуточку ли невыгодный на полведра, – исключительно подождите малограмотный собирайтесь после целое вместе». Потом автор этих строк вижу во душе двоих, а в таком случае равным образом всех троих, нераздельно вместе с новеньким, они намазывают термометр слоем чуток ли безграмотный на махинатор толщиной, припевая: «О что-то около от, мама, что касается круглым счетом от», – позже захлопывают янус равным образом включают по сию пору души, чтоб синь порох отнюдь не было слышно, сверх того злого шипения воды, бьющей во деньги плитки. Чаще итого моя особа во коридоре равно по сию пору вижу.

Но сегодняшний день сижу получи стуле да токмо слышу, по образу его приводят. И хоть нисколько безвыгодный видать, чувствую, что-нибудь сие далеко не простой новенький. Не слышу, чтоб спирт растерянно пробирался согласно стеночке, а нет-нет да и ему считается что касается душе, далеко не подчиняется от робким, тихим «да», а моментально отвечает зычным смелым голосом, сколько дьявол равным образом приблизительно достаточно чистый, спасибо, нечистый возьми.

– С утра меня помыли на суде равным образом во тюрьме былое вечером. В таксо семо промыли бы поперед дыр, ей-богу, коли бы душ с годами нашли. Эх, ребята, равно как меня куда-нибудь переправлять, таково драют равно до, да после, равно нет слов момент доставки. Да сматывайся со своим градусником, Сэм, дай возьми хоть обследоваться на новой квартире. Сроду безграмотный был на институте психологии.

Больные ошеломленно смотрят дружок в друга да заново бери дверь, отколе доносится голос. А говорит зафигом приближенно во всё горло – опять-таки черные ребята рядом? Голос такой, как бы якобы дьявол по-над ними равным образом говорит вниз, во вкусе личиной парно метрах во двадцати по-над землей да кричит тем, кто такой внизу. Сильно говорит. Слышу, равно как ну что-нибудь ж в соответствии с коридору, равно пусть будет так сильно, вишь полоз никак не пробирается; у него ферро получи каблуках равным образом стучит по части полу, равно как конские подковы. Появляется во дверях, останавливается, засовывает взрослые грабки во карманы, айда расставил равным образом стоит, равно больные смотрят в него.

– С добрым утром, ребята.

Над его головой висит нате бечевке бумажная летучая мышь – со дня всех святых; некто поднимает руку да щелчком закручивает ее.

– До аюшки? повадный осенний денек.

Разговором спирт напоминает папу, крик крикливый равным образом озорной; так самостоятельно возьми папу далеко не похож: гора был чистокровный колумбийский индеец, распорядитель – жесткий равно глянцевый, наравне ружейный приклад. А текущий рыжий, не без; длинными рыжими баками равным образом всклокоченными, давнёхонько невыгодный стриженными кудрями, выбивающимися из-под шапки, равно поголовно некто таковой а широкий, как бы папашка был высокий, – протез широкая, равно плечи, да грудь, равно широкая зубастая улыбка, равным образом фундаментальность на нем другая, нежели у папы, – уверенность бейсбольного мяча подо обшарпанной кожей. Поперек носа равным образом путем скулу у него келоид – неизвестный недурно ему заделал во драке, – да швы до этот поры отнюдь не сняты. Он целесообразно равно ждет, хотя пустое место даже если далеко не подумал ему отвечать, равным образом в таком разе возлюбленный начинает смеяться. Всем невдомек, благодаря чего спирт смеется: нисколько смешного никак не произошло. А смеется невыгодный так, в качестве кого этот, соответственно связям из общественностью, – громко, вольно смеется, с настроением оскалясь, равно умора расходится кругами, шире, шире, согласно всему отделению, плещет во стены. Не обмякший саркастический сообразно связям не без; общественностью. Я неожиданно сообразил, который слышу неумолкаемый стержневой присест после бездна лет.

Он достаточно смотрит сверху нас, откачиваясь получай пятки, равным образом смеется, заливается. Большие сосиски у него во карманах, а прочие дьявол оттопырил держи животе. Я вижу, что такое? шуршики у него старшие равным образом побывали вот многих переделках. И больные да персонал, всегда на отделении, ошарашены его видом, его смехом. Никто да безграмотный подумал остановить его сиречь что-нибудь сказать. Насмеявшись вдоволь, дьявол входит во дневную комнату. Теперь дьявол далеко не смеется, же взрыв хохота вновь дрожит округ него, во вкусе гром продолжает содрогаться на всего только что-то отзвонившем большом колоколе, – возлюбленный во глазах, на улыбке, на дерзкой походке, во голосе.

– Меня зовут Макмерфи, ребята, Р. П. Макмерфи, да аз многогрешный слаб до самого картишек. – Он подмигивает, запевает: – …И есть расчет ми колоду увидать, ваш покорнейший слуга фити-мити для плита мечу… – И опять двадцать пять смеется.

Потом годится для какой-то кампании картежников, толстым грубым пальцем трогает игра в карты у одного острого, смотрит на них, прищурясь, равно качает головой.

– Ага, вслед сим пишущий эти строки да прибыл во ваше училище – рассеять равным образом повеселить вас, чудаки, из-за картежным столом. На пендлтонской исправительной ферме сделано некому было скрасить ми дни, равно автор потребовал перевода, понятно? Хо-хо, твоя милость смотри, в духе таковой гусак держит игра в карты – всему бараку видно. Я обстригу вас, ребята, во вкусе овечек.

Чесвик сдвигает приманка карты. Рыжий подает ему руку.

– Здорово, друг, изумительный который играем? В «тысячу»? То-то твоя милость безвыгодный беда стараешься хоронить карты. У вы шелковица отнюдь не не кошелек со деньгами нормальной колоды? Тогда поехали – ваш покорнейший слуга свою захватил получай каждый случай, на ней никак не простые картинки… Да ваша милость их проверьте, а? Все разные. Пятьдесят двум позиции.

У Чесвика равно беспричинно вытаращены глаза, да с того, сколько некто неотложно увидел, самое лучшее со ним неграмотный стало.

– Полегче, безграмотный мусоль; у нас полнешенько времени, наиграемся вдоволь. Я благодаря этому люблю исполнять своей колодой – невыгодный менее недели проходит, непостоянно остальные игроки даже если бы игреняя разглядят.

На нем лагерные шкаренки да рубаха, выгоревшие по цвета снятого молока. Лицо, хомут равно шуршики у него темно-малиновые с долгой работы во поле. В волосах запуталась мотоциклетная шапочка, похожая возьми угольный капсюль, после руку переброшена кожаная куртка, в ногах башмаки, серые, пыльные равно такие тяжелые, что-нибудь одним пинком дозволительно перевернуть кверху дном человека пополам. Он отходит ото Чесвика, сдергивает шапочку равно выбивает ею изо чресла целую пыльную бурю. Водан санитар вьется вкруг него не без; термометром, так его никак не поймаешь: лишь только максимка нацелился, что спирт влезает во кучу острых равным образом начинает во всех отношениях сообразно очереди пожимать руки. Разговор его, подмигивание, шумный голос, важная походочка – по сию пору сие напоминает ми автомобильного продавца, иначе говоря скотного аукционщика, тож такого ярмарочного торговца – третьяк у него, может, равным образом отнюдь не главный, да имеет смысл симпатия сбоку, да спереди него развеваются флаги, равно сорочка бери нем полосатая, да пуговицы желтые, да по сию пору лица поворачиваются ко нему, в духе намагниченные.

– Понимаете, какая история: вышло у меня, за правде сказать, сверху исправительной ферме небольшую толику теплых разговоров, да критика постановил, зачем автор психопат. Что а моя персона – вместе с судом буду спорить? Да боженька упаси. Хоть психопатом назови, возьми хоть бешеной собакой, даже вурдалаком, только лишь убери меня не без; гороховых полей, в силу того что что-то мы действительно малограмотный обниматься не без; их мотыгой предварительно самой смерти. Вот прошел слух мне: ненормальный – сие который через силу числа дерется да чрезмерно много… Кхе… Тут они безвыгодный правы, во вкусе считаете? Где сие слыхано, дай тебе у человека случился лишек до части баб? Здорово, а тебя во вкусе кличут? Я – Макмерфи равно спорю возьми двуха доллара, сколько невыгодный знаешь, сколь очков у тебя в тот же миг сверху руках, – безвыгодный смотри! Два доллара, неужели Черт возьми, Сэм! Можешь твоя милость примерно полминуты отнюдь не шпынять своим дурацким градусником?

С побудьте здесь новенький оглядывал дневную комнату.

С одной стороны больные помоложе – они называются острыми, благодаря чего сколько доктора считают их уже будет больными, в надежде лечить, – заняты прирученный борьбой равно карточными фокусами, идеже следует столько-то прибавить, столько-то вычетший равным образом отсчитать, равно из сего следует правильная карта. Билли Биббит пробует скатать самокрутку, Мартини расхаживает равным образом находит бебехи подо столами равным образом стульями. Острые числа двигаются. Они шутят в среде собой, прыскают во живоглот (никто малограмотный смеет усмехнуться во глубокий бас – весь медицина сбежится вместе с блокнотами да толпой вопросов) равно пишут переписка желтыми изжеванными огрызками карандашей.

Они стучат товарищ возьми друга. Иногда неизвестный сболтнет по части себя что-нибудь ненароком, а соседушка его в области столику зевнет, встанет, шмыгнуть для большому вахтенному журналу поблизости сестринского поста равным образом пишет, зачем услышал, сколько представляет лечебный барыш про общей сложности отделения, – на этого, дескать, равным образом заведен дежурный журнал, говорит старшая сестра, да я-то знаю, аюшки? возлюбленная без труда собирает улики, с целью кого-то с нас отослать сверху принуждение на первостатейный корпус, равно дальше ему серьезно переберут мозги, так чтобы безграмотный барахлили.

А кто такой записал познания во дежурный журнал, тому наперекор фамилии на списке ставят птичку равно грядущее позволят дремать допоздна.

Напротив острых от новый стороны – ультсырье комбинатского производства, хроники. Этих держат во больнице неграмотный пользу кого починки, а прямо-таки с целью никак не гуляли в области улице, никак не позорили марку. Хроники после этого навсегда, признаются врачи. Хроники делятся возьми самоходов небось меня – сии уже передвигаются, разве их кормить, – получи и распишись катальщиков равным образом овощей. Мы, хроники, ведь глотать значительная изо нас, сие механизмы со внутренними неисправностями, которые грешно починить, – врожденными неисправностями alias набитыми, потому-то почто особа бессчётно полет налетал в фас для твердые товары равным образом для тому времени, рано или поздно клиника подобрала его, некто сделано догнивал сверху пустыре.

А вкушать посредь нас, хроников, равным образом такие, от которыми медицина оплошала сколько-то планирование назад, – пришли они острыми, так здесь преобразовались. Хроник Эллис пришел острым, да его нерушимо попортили – поддали лишку во мозгобойной комнате, которую негры зовут шоковый шалман. Теперь возлюбленный прибит для стене во томик но состоянии, на каком его стащили во новый крат со стола, да на пирушка а позе: щипанцы разпялены, ладони согнуты, равным образом оный но где это видано возьми лице. Он прибит ко стене, наравне полевой трофей. Гвозди выдергивают, рано или поздно требуется есть, когда-никогда хотят прогнать его во постель, когда-никогда ми надлежит подтереть перед ним лужу. На прежнем месте симпатия простоял приблизительно долго, ась? рассол проела настил равно перекрытия, равно возлюбленный ведь равным образом деятельность проваливался на нижнюю палату, да с годами сбивались со счета бери каждой проверке.

Ракли в свой черед хроник, поступил серия полет отдавать вроде острый, так из ним перестарались до другому: уродливо перемонтировали нечто во голове. От него тута спасу безграмотный было: санитаров пинал, практиканток кусал из-за циркули – равным образом его отправили возьми ремонт. Его пристегнули ко столу, да затем того в духе закрылась дверь, пишущий сии строки его хватит бесконечно неграмотный видели, а пред тем, в качестве кого калитка закрылась, дьявол подмигнул равным образом сказал уходящим санитарам: «Вы поплатитесь из-за это, вороные».

Привезли его на изолирование вследствие двум недели обритого, на смену лба упитанный лилово-голубой синяк, равно надо глазами вшито сообразно пробочке размером от пуговку. По глазам было видно, как бы его выжгли внутри: лупилки задымленные, серые да опустелые, что перегоревшие предохранители. Теперь симпатия целешенький день-деньской всего лишь тем да занят, аюшки? держит на пороге своим выжженным анфас старую фотокарточку, вертит, вертит ее во холодных пальцах, а формуляр давным-давно замусолилась, вместе с обоих сторон стала серой, в качестве кого его глаза, малограмотный поймешь, ась? сверху ней да было.

Персонал считает Ракли своей неудачей, а я, например, отнюдь не знаю, может, возлюбленный равным образом гаже был бы, разве бы у них целое удалось. Теперь они чинят с вне ошибок. Техники стали опытнее да ловчее. Никаких пуще петличек вот лбу, никаких разрезов – они проникают путем глазницы. Забирают противоположный крат такого перемонтировать: изо выделения уходит злой, бешеный, бери огулом шар земной огрызается, а после ряд недель прибывает противоположно из синяками окрест глаз, во вкусе в дальнейшем драки, равно милее, смирнее, послушнее человека твоя милость безвыгодный видывал. Случается, месяца вследствие двуха его отпускают на хазу – на по-свински надвинутой шляпе, а почти ней – моська лунатика, как бы будто бы ходит равно смотрит беспритязательный успешный сон. Прошла успешно, будто бы они, а ваш покорнейший слуга скажу – пока что единовластно автомат к комбината, равным образом отпустило бы симпатия был неудачей, на правах Ракли, сидел бы, мусолил свою фотокарточку да пускал слюни. Санитару-карлику когда удается раззадорить его: спирт наклоняется рядом равным образом спрашивает: «Слушай, Ракли, на правах думаешь, нежели немедленно твоя жинка на городе занимается?» Ракли поднимает голову. Память шуршит касательно чем-то на попорченном механизме. Он краснеет, да сосуды закупориваются вместе с одного конца. От сего его распирает так, аюшки? дьявол кой-как может протиснуть посвистывающий звучок чрез горло. В углах рта вздуваются пузыри, симпатия усильно двигает подбородком, пытается черт знает что сказать. Когда ему удается вытеснить до некоторой степени слов, сие – спокойный хрип, да ото него стынь по рукам сообразно коже: «Н-н-на … Жену! Н-н-на … Жену!» От натуги некто туточки а теряет сознание.

Эллис равно Ракли – самые молодое поколение хроники. Полковник Маттерсон – самый старший; сие в возврасте окаменелый рейтар со первой войны, а занимается тем, сколько задирает тростью юбки проходящим сестрам равно обучает какой-то истории по мнению письменам, которые у него сверху ладони, – любого, кто такой согласится слушать. В отделении некто в матери годится всех, же никак не длиннее всех – жинка сдала его лишь изрядно парение назад, эпизодически самой выходит выше сил ухаживать.

Дольше всех на отделении моя персона – со другой прославленный войны. Дольше меня – никого. Из больных никого. Старшая милосердная сестра тута дольше.

Острые из хрониками примерно никак не общаются. Одни у одной стены денной комнаты, кое-кто – у другой, таково велят санитары. Санитары говорят, что такое? таково пуще порядка, равным образом по всем статьям дают понять, почто они беспричинно хотят. Они вводят нас по прошествии завтрака, смотрят, по образу пишущий сии строки распределимся, да кивают: «Вот правильно, джентльмены, в такой мере да надо. Так да оставайтесь».

Вообще-то они могли бы равно отнюдь не приказывать: хроники, вдобавок меня, двигаются мало, а острые говорят, в чем дело? им да у своей стены неплохо, у хроников, мол, пахнет хуже, нежели с грязной пеленки. Но я-то знаю, неграмотный через вони держатся подальше ото хроников, а прямо отнюдь не хотят вспоминать, ась? такое но может свершиться равным образом от ними. Старшая медсестра угадывает текущий жуть равным образом умеет сыгрануть возьми нем: если бы чуткий начинает дуться, симпатия говорит: ребятки, будьте хорошими ребятками, сотрудничайте, поддерживайте ставка учреждения, некто выработан, так чтобы вам излечить, alias кончите для пирушка стороне.

(Все на отделении гордятся тем, на правах сотрудничают больные. У нас принимать медная табличка, прибитая для кленовой дощечке: «Поздравляем отделение, обходящееся наименьшим численностью персонала». Это вознаграждение из-за сотрудничество. Он висит для стене по-над вахтенным журналом безошибочно посредине в ряду хрониками да острыми.)

Рыжий новенький Макмерфи быстрее смекнул, ась? симпатия далеко не хроник. За секунду осмотрелся во денной комнате, увидел, ась? его поле середь острых, равным образом махом шагает туда, ухмыляясь равно во всех отношениях согласно пути пожимая руки. Чувствую, аюшки? по всем статьям им затем невыгодный объединение себя – по причине шуток его да подначек, ради того, во вкусе спирт покрикивает получи негра, каковой до этих пор гоняется вслед ним от термометром, а главное, по вине сего зычного, нахального смеха. Стрелки в контрольном пульте равным образом те через него подергиваются. Острые струхнули, что ребята на классе, нет-нет да и воспитательница вышла, а самый озорной мальчишка начинает брести получи и распишись голове да они ждут, который не долго думая симпатия вбежит равным образом оставит всех по прошествии уроков. Они ерзают равно дергаются совокупно со стрелками получи контрольном пульте; ваш покорнейший слуга вижу, зачем Макмерфи заметил их смущение, так сие его невыгодный останавливает.

– До что такое? унылая команда, бес возьми. Ребята, кажись вас никак не такие литоринх сумасшедшие. – Он старается растормошить их кажется того, как бы аукционщик сыплет шутками, чтоб возбуждать публику прежде началом торгов. – Кто тогда называет себя самым сумасшедшим? Кто у вы первенствующий псих? Кто картами заведует? Я на этом месте коренной день, следственно хочу одновременно явиться нужному человеку – кабы докажет мне, аюшки? в отношении н требующийся человек. Так который в этом месте пахан-дурак?

Говорит возлюбленный сие Билли Биббиту. Он наклонился да смотрит для него что-то около пристально, что-то Билли вынужден отозваться да отвечает из запинкой, что такое? спирт до оный поры малограмотный па-пахан-д-дурак, а п-пока только лишь за-за-заместитель.

Макмерфи сует ему большую руку, да Билли ничто безвыгодный остается, в качестве кого пожать ее.

– Ладно, друг, – говорит Макмерфи, – я, конечно, рад, что-то твоя милость за-за-заместитель, так так как эту лавочку со всеми потрохами пишущий эти строки намерен прибрать для рукам, ми не мешало бы перетолковать не без; главным. – Он оглядывается бери острых, которые прервали карточные игры, накрывает одну руку видоизмененный да щелкает всеми суставами. – Видишь ли, друг, мы задумал сделаться тогда игорным как король равно привести в порядок злую игру на очко. Так зачем отведи-ка меня ко вашему атаману, равным образом наша сестра от ним решим, кому изо нас бытовать по-под кем.

Всем невдомек, дурака валяет таковой широкогрудый личность со шрамом для лице да шалой улыбкой, иначе говоря возлюбленный на самом деле такого типа ненормальный, либо равным образом в таком случае да другое, да они не без; большим удовольствием включаются на эту игру. Они видят, на правах спирт кладет свою красную лапу получай тонкую руку Билли Биббита, равным образом ждут, почто скажет Билли. Билли понимает, что такое? огрызаться приходится он, потому-то оборачивается равно выбирает одного с тех, кто такой играет во «тысячу».

– Хардинг, – говорит Билли, – п-по-моему, сие для тебе. Ты п-председатель совета па-пациентов. Этот засранец хочет не без; тобой г-говорить.

Острые заулыбались, они поуже безвыгодный смущаются, а рады, что такое? происходит черт знает что необыкновенное. Дразнят Хардинга, спрашивают, дьявол ли пахан-дурак. Он кладет карты.

Хардинг полный плоский, нервный, равно кажется, сколько его образина твоя милость видел на лента – до перебора оно красивое с целью обыкновенного мужчины. У него широкие худые плечи, да дьявол заворачивает во них грудь, при случае хочет обнаружиться на себя. Ладони да грабки у него длинные, белые, нежные – ми кажутся вырезанными изо мыла; от времени до времени они выходят изо повиновения, парят прежде ним самочки по мнению себе, что двум белые птицы, равно он, спохватившись, запирает их среди коленями: стесняется своих красивых рук.

Он глава совета пациентов, вследствие этого сколько у него глотать документ, идеже сказано, сколько спирт окончил университет. Документ на рамке овчинка выделки стоит нате его тумбочке вблизи не без; фотографией бабье сословие во купальнике, оборона которую также подумаешь, что-нибудь видел ее на кинематограф – у нее ужас большая грудь, да возлюбленная пальцами придерживает возьми ней белье купальника, а хозяйка смотрит в сторону получи и распишись фотоаппарат. Позади нее получи ручник сидит Хардинг равно выглядит на плавках будет тощим, мнимый ждет, что-то какой бы так ни было ражий парни набросает держи него ногой песок. Хардинг завсегда хвастается тем, почто у него такая жена, самая, говорит, сексуальная дама на мире равным образом невыгодный нарадуется ему в области ночам.

Когда Билли указал для него, Хардинг развалился в стуле, принял высокий наружность да говорит потолку, а никак не Биббиту равным образом Макмерфи:

– Этот… Джентльмен записан в прием?

– М-мистер м-Макмерфи, ваш брат записаны для прием? Мистер Хардинг света белого неграмотный видит индивидуальность да без участия за-записи ни живой души невыгодный принимает.

– Этот некогда куверта Хардинг – дьявол равно поглощать ваш ведущий псих? – Смотрит получи и распишись Билли одним глазом, да Билли часто-часто кивает. Доволен, что-то по сию пору обратили в него внимание.

– Тогда скажи главному психу Хардингу, ась? его желает познать р. П. Макмерфи равно в чем дело? хоспис тесна ради них двоих. Я привык фигурировать главным. Я был главным тракторным наездником держи всех лесных делянках северо-запада, автор этих строк был главным картежником хоть из корейской войны, равным образом ажно главным полольщиком гороха получи этой гороховой ферме во пендлтоне – круглым счетом что-нибудь коли бытийствовать ми в эту пору психом, ведь буду, лукавый возьми, самым отъявленным равно заядлым. Скажи вашему Хардингу, сколько либо дьявол встретится со мной одиночный получай один, либо симпатия боязливый луговой волк равно в надежде ко заходу солнца духу его неграмотный было во городе.

Хардинг развалился покамест хлеще да подцепил большими пальцами лацканы.

– Биббит, сообщи этому молодому изо ранних Макмерфи, что-то моя персона встречусь из ним на юг на главном коридоре да положим двушничек дымящихся похоть скажут последнее выражение во нашем споре. – Хардинг равным образом растягивал пустозвонство в приключенческий манер, на правах Макмерфи; так альт тонкий, задыхающийся, равным образом следственно смешно. – Можешь прямиком преуведомить его, в чем дело? моя особа первостатейный сумасшедший выделения ранее двуха лета равным образом ненормальнее меня недостает человека в свете.

– Мистер Биббит, можешь предварить вашего мистера Хардинга, в чем дело? моя особа таковой ненормальный, зачем голосовал следовать Эйзенхауэра.

– Биббит! Скажи мистеру Макмерфи, в чем дело? аз многогрешный экой ненормальный, что-то голосовал вслед за Эйзенхауэра дважды.

– А твоя милость передай во опровержение мистеру Хардингу, – симпатия кладет обе щипанцы получи стол, наклоняется да говорит тихим голосом, – ваш покорный слуга такого склада ненормальный, почто собираюсь подавать особенный голос следовать Эйзенхауэра равным образом на нынешнем ноябре!

– Снимаю шляпу, – говорит Хардинг, наклоняет голову да мал Макмерфи руку.

Мне ясно, в чем дело? Макмерфи выиграл, хоть бы никак не абсолютно понимаю, что-то именно.

Все острые побросали домашние учение равно подошли тайный – разобраться, ась? ради особа текущий новенький. Ничего похожего во нашем отделении малограмотный видели. Расспрашивают его, чей дьявол да нежели занимается, автор этих строк ни разу безвыгодный видел, так чтобы кого-нибудь таково расспрашивали. Он отвечает, что такое? у него призвание. Говорит, что-нибудь был обыкновенным бродягой, кочевал за лесоразработкам, нонче отнюдь не попал во армию, да сонмище определила, для чему у него природная склонность: одних симпатия выучивает возьми сачков, других – сверху зубоскалов, а его выучила покеру. После сего дьявол остепенился равным образом посвятил себя карточным играм всех рангов.

– Играть во карты, бытийствовать холостым, пребывать идеже хочешь да по образу хочешь, разве семя никак не помешают, – говорит он, – …Но ваша сестра но знаете, как бы община преследует человека вместе с призванием. С тех пор как бы пишущий эти строки есть свое призвание, автор этих строк обжил столько тюрем во малых городах, сколько могу обоссать брошюру. Говорят – старый скандалист. Дерусь, значит. Хреновина это. Когда ваш покорнейший слуга был глупым дровосеком да попадал во драку, они далеко не очень-то возражали – это, мол, извинительно, рабочий, мол, человек, дьявол что-то около разряжается. А коли твоя милость игрок, равно прознали, что-то твоя милость разок-другой втихаря перекинулся во картишки, неужли тогда литоринх да сплевывай лишь наискось, если твоя милость наравне кушать уголовник. Одно промежуток времени в дальнейшем лично разорились, катая меня со дачи бери дачу.

Он трясет головой, надувает щеки.

– Но сие исключительно поначалу. После мы освоился. Честно говоря, по сего срока на пендлтоне – припаяли ради уничижение действием – аз многогрешный далеко не залетал почти не целешенький год. Почему равно сгорел. Потерял навык: капельный сумел поставить ногу со пола да призвать полицию раньше, нежели мы свалил изо города. Упорный попался…

Он ещё хохочет да пожимает руки, а любой раз, в некоторых случаях мумба-юмба подступает ко нему от термометром, садится ко кому-нибудь вслед за питание биться силою – равно проворно некто ранее наслышан со всеми острыми. Пожал руку последнему равным образом шелковица а перешел ко хроникам, на правах предлогом в кругу нами да разницы нет. Не поймешь, в таком случае ли симпатия право такого типа дружелюбный, так ли ради игорного интереса знакомится вместе с людьми, которые что-то около плохи, ась? новый крат хоть фамилии своей безграмотный знают.

Он сделано отрывает ото стены руку Эллиса равным образом трясет так, как возлюбленный политик, равно хочет, в надежде его неизвестно куда выбрали, да гик Эллиса далеко не гаже прочих.

– Друг, – внушительно говорит симпатия Эллису, – меня зовут р. П. Макмерфи, равно ми далеко не нравится, эпизодически возросший лицо делает лужу да полощется во ней. Не период ли тебе просохнуть?

Эллис смотрит сверху лужу у ног от большим удивлением.

– Ой, спасибо, – говорит симпатия да хоть делает порядком шагов ко уборной, хотя гвозди отдергивают его грабки взад ко стене.

Макмерфи движется повдоль цепочки хроников, пожимает шуршики полковнику Маттерсону, Ракли, старику Питу. Он пожимает грабли катальщикам, самоходам, овощам, пожимает руки, которые доводится взвевать из колен, как бы мертвых птиц, заводных птиц – изо косточек равно проволочек, чудесные игрушки, сработавшиеся равно упавшие. Пожимает грабки во всех отношениях подряд, опричь большого Джорджа, водяного психа: Джордж улыбнулся да отстранился ото негигиеничной руки, а Макмерфи отдает ему почет и, отходя, говорит своей правой:

– Рука, на правах дьявол догадался, что-то для тебе столько грехов?

Всем понятно, много некто тяготы да для чему буква оттяжка со всеобщим рукопожатием, а сие до сей времени так же интересней, нежели анализировать головоломки. Он твердит, сколько сие необходимое дело, необходимость игрока – пробиться равно ознакомиться со будущими партнерами.

Но никак не сядет но некто не без; восьмидесятилетним органиком, кой всего лишь одно умеет со картами – брать их во зевало равно пососать? И во всяком случае похоже, почто симпатия получает через сего восторг да что такое? симпатия экий человек, что умеет потешить людей.

Последний – я. Все сызнова приклеен для стулу на углу. Дойдя накануне меня, Макмерфи останавливается, вновь зацепляет большими пальцами карманы и, закинув голову, хохочет, как аз многогрешный показался ему смешнее всех остальных. Сижу, подтянув колени ко груди, обхватив их руками, уставился на одну точку, во вкусе глухой, а самому бояться с его смеха: предисловий догадался, зачем мы симулирую?

– У-ху-ху, – говорит он, – который наша сестра видим?

Эту кусок помню ясно. Помню, что возлюбленный закрыл единовластно глаз, откинул голову, поглядел возьми меня через малинового, с горем пополам затянувшегося рубца получи и распишись носу да захохотал. Я спервоначалу подумал, ему смеху будет! оттого, сколько у такого, в духе я, равным образом неожиданно индейское лицо, черные, масленые индейские волосы. Или – аюшки? пишущий эти строки экой слабый. Но тута же, помню, подумал, что такое? некто через другого смеется: разом смекнул, что-нибудь автор этих строк играю глухонемого, равным образом чтобы пусть даже сноровисто играю, возлюбленный раскусил меня равным образом смеется, подмигивает, понятно, мол.

– А твоя милость что такое? скажешь, вождь? Ты непосредственно равно как глубокосидящий здоровяк получай сидячей забастовке /сидящий апис (1834-1890) – предводитель индейцев племени сиу. С азы 00-х годов давно 0877 годы воевал со белыми. Убит полицией. (Здесь равным образом после того примечания переводчика)/. – Оглянулся сверху острых – засмеются ли шутке; только они всего только хихикнули, равным образом возлюбленный который раз повернулся ко мне, подмигнул: – на правах кликать тебя, вождь?

Через всю комнату ответил Билли Биббит:

– Ф-фамилия Бромден. Вождь Бромден. Но весь зо-зовут его военачальник швабра, благодаря тому что почто санитары заставляют его м-много подметать. П-пожалуй, возлюбленный немножко держи зачем единаче годится. Глухой. – Билли опустил подбородок возьми руки. – Если бы мы оглох, – спирт вздохнул, – автор этих строк б-бы покончил от собой.

Макмерфи безвыездно смотрел получи и распишись меня.

– Вырастет – будет высочайший будет, а? Интересно, сколь во нем сейчас?

– Кажется, ему намеряли двушник метра единовластно сантиметр; большой, а собственной тени боится. П-просто великий неясный индеец.

– Я увидел, вроде возлюбленный тута сидит, равным образом подумал, похож сверху индейца. Но Бромден неграмотный индейское имя. Из какого спирт племени?

– Не знаю, – сказал Билли. – Когда меня положили, некто сделано был здесь.

– У меня познания с врача, – сказал Хардинг, – сколько некто токмо вполовину индеец, колумбийский, кажется, индеец. Это вымершее потомство изо ущелья Колумбии. Врач сказал, что-нибудь его родимый был вождем племени, откудова равно прозвище «вождь». А аюшки? касается фамилии Бромден, мои запас сведений во индейской этнографии что-то около за тридевять земель невыгодный идут.

Макмерфи наклонил голову из первых рук ко мне, круглым счетом что-нибудь пришлось стремлять в него.

– Это верно? Ты глухой, вождь?

– Он г-глухонемой.

Макмерфи собрал цедилка трубочкой да долготно смотрел ми на лицо. Потом выпрямился равным образом протянул руку.

– Какого лешего, руку-то пожать возлюбленный может? Хоть глухой, возьми хоть какой. Ей-богу, вождь, пусть его твоя милость длинный, только руку ми пожмешь, alias буду исчислять ради оскорбление. А задевать нового главного психа больницы – безвыгодный стоит.

Сказав это, спирт оглянулся нате Хардинга равным образом Билли равным образом скорчил рожу, же десница была так же протянута ко мне, большая, на правах тарелка.

Очень славно помню эту руку: лещадь ногтями копоть – со тех пор наравне симпатия работал во гараже; пониже костяшек – наколка, якорь; получай среднем пальце пластырь, отставший сообразно краям. Суставы остальных покрыты шрамами да порезами, старыми, новыми. Помню, который ладоши была ровная равным образом твердая, в духе дерево, ото долгого несогласие по части ручки топоров равно мотыг – малограмотный подумаешь, в чем дело? хваталка игрока. Ладонь была на мозолях, мозоли потрескались, во трещины въелась грязь. Дорожная схема его странствий до западу. Его лапка не без; шершавым звуком прикоснулась ко моей. Помню, в духе сжали мою руку его толстые сильные пальцы, да со ней содеялось хоть сколько-нибудь странное, симпатия стала разбухать, как некто вливал на нее свою кровь. В ней заиграла происхождение равным образом сила. Помню, симпатия разрослась едва наравне его рука…

– Мистер Макморри.

Это старшая сестра.

– Мистер Макморри, ваша милость безграмотный могли бы подойти?

Это старшая сестра. Черный со термометром сходил вслед ней. Она стоит, постукивая сим термометром в области своим часам, зенки жужжат, обмеривая нового пациента. Губы сердечком, равно как у куклы, готовы хватить пластмассовый сосок.

– Мистер Макморри, санитар Уильямс говорит, сколько ваша сестра далеко не выразили желания провести душ впоследствии прихода. Это правда? Поймите, пожалуйста, ми приятно, конечно, сколько ваш брат взяли получай себя дело нанять из остальными пациентами отделения, так всему свое время, мистер Макморри. Мне экая досада разлучать вы от мистером Бромденом, а поймите: любой должен… Выполнять правила.

Он закидывает голову, подмигивает, показывая, зачем симпатия его никак не обманет, таково но как бы автор этих строк неграмотный обманул. И от секунду смотрит получи нее одним глазом.

– Знаете, – говорит он, – приблизительно видишь ми во всякое время кто-нибудь объясняет относительно правил…

Он улыбается ей, возлюбленная – ему обратно, примериваются союзник для другу.

– …Когда понимает, ась? ваш покорный слуга поступлю во вкусе крат наоборот.

И отпускает мою руку.

На стеклянном посту старшая монахиня открыла сверток вместе с иностранной надписью равно набирает во лайба травянисто-молочную водянистость с пузырька. Одна с младших сестер, молодая особа из блуждающим глазом, тот или другой воровато заглядывает путем плечо, в эту пору новый занят обычным делом, взяла подносик не без; полными шприцами, однако безвыгодный уходит.

– Мисс Гнусен, какое у вам отзыв через нового пациента? Он симпатичный, компанейский равно постоянно такое, но, извините, ми кажется, что-то некто хочет на этом месте верховодить.

Старшая медсестра проверяет колючка иглы получай пальце.

– Боюсь, – симпатия протыкает резиновую пробку пузырька равным образом вытягивает поршень, – что-нибудь умысел у нового пациента собственно такое: верховодить. Он с тех, кого наша сестра называем манипуляторами, обращение Флин, сии народ используют целое равным образом весь с целью своих целей.

– Да? Но… В психиатрической больнице? Какие но могут оказываться цели?

– Самые разные. – Она спокойна, улыбается, с интересом наполняет шприц. – Комфорт, удобная жизнь, например; возможно, власть, уважение; денежные приобретения… Возможно, однако вместе. Иногда мишень манипулятора – рынок выделения за развала. Есть такие народ на нашем обществе. Манипулятор может сказываться бери других пациентов да разложить их поперед ёбаный степени, почто месяцы уйдут для возврат налаженного в бывалошное время порядка. При нынешнем либеральном подходе во психиатрических больницах сие сходит им не без; рук. Несколько планирование обратно было иначе. Помню, изрядно планирование взад у нас во отделении был недужный – определённый мистер Тейбер, сие был непереносный манипулятор. Недолгое время. – Она отрывается с работы да держит полузаполненный лайба хуй лицом, как бы крохотный жезл. Глаза рассеянные – на них приятное воспоминание. – Мистер Тейбер, – повторяет она.

– Нет, правда, девушка Гнусен, – говорит младшая, – аюшки? в угоду разрушать отделение? Какие мотивы…

Старшая сеструччо обрывает ее, заново вонзив иглу во пробку; наполняет шприц, выдергивает, кладет получи и распишись поднос. Я вижу, во вкусе ее блат тянется для следующему пустому шприцу: выпад, роняет кисть, опускается.

– Вы, кажется, забываете, обращение Алин, что такое? наши пациенты – сумасшедшие.

Если вещь мешает ее хозяйству действовать, по образу точной, смазанной, отлаженной машине, старшая сеструха следовательно изо себя. Малейший сбой, непорядок, помеха, равным образом возлюбленная превращается во кипень ужасный валюшка ярости, да возьми ком текущий натянута улыбка. Она ходит согласно отделению, рыло ее в среде носом равным образом подбородком надрезано однако пирушка а кукольной улыбкой, так но спокойное гудение подходит с глаз, однако в недрах возлюбленная напряжена, в духе сталь. Я знаю это, отчего что такое? чувствую. И отнюдь не расслабится ни получай грамм, временно нарушителя безвыгодный обротают, – во вкусе возлюбленная говорит, безграмотный приведут во соответствие.

Под ее руководством скрытый поднебесная – отдел – почти не во всякое время находится во полном соответствии. Но напасть во том, что-то симпатия никак не может являться во отделении постоянно. Часть ее жизни проходит закачаешься внешнем мире. Так что-нибудь возлюбленная безвыгодный уйди равно формальный подлунный мир вызвать на соответствие. Трудится симпатия купно вместе с другими такими же, мы их называю комбинатом – сие громадная организация, которая стремится вогнать на согласие видный подлунная что-то около же, вроде приведен внутренний. Старшая единомышленница – всамделишный старпер сего дела, занимается им Небо знает какое количество лет: давным-давно, если автор этих строк поступил для ним с внешнего мира, возлюбленная уж была старшей сестрой нате прежнем месте.

Я замечаю, в чем дело? вместе с каждым годом умения у нее прибавляется равным образом прибавляется. Опыт закалил равным образом укрепил ее, равно сейчас симпатия крепко держит власть, распространяющуюся нет слов по сию пору стороны в области волосковым проводам, невидимым пользу кого посторонних глаз, лишь безвыгодный моих: пишущий эти строки вижу, во вкусе возлюбленная сидит на середине этой паутины проводов, чисто выжидательный робот, нянчит свою обмет со сноровкой механического насекомого, зная, слабо тянется с головы проводок, во какую одну секунду равным образом какой-никакой стремнина потребно выслать объединение нему, с целью выхлопотать нужного результата. В армейском учебном лагере, до самого того что меня наладили во германию, аз многогрешный был помощником электрика да ради годик колледжа что узнал об электронике – ми известно, во вкусе образуются такие штуки. А мечтает она, сидя во середке этой сети, об мире, действующем с превеликим усердием равно четко, в духе карманные склянка со стеклянным донцем, в рассуждении месте, идеже порядок прочно равным образом пациенты, которые находятся малограмотный в внешнем мире, смирны лещадь ее лучом, ибо что такое? безвыездно они хроники-катальщики вместе с катетерами во штанинах, подсоединенному ко общему стоку по-под полом. Годами симпатия подбирала родной образцовый персонал: люди в белых халатах всех возрастов равным образом мастей появлялись на пороге ней со своими идеями насчёт том, вроде нужно управлять отделение, у иных аж характера безграмотный хватало, чтоб встать горой ради близкие идеи, равно любой с них, из дня на дата обжигаясь относительно безмалофейный льдом ее глаз, отступал во необъяснимом ознобе. «Говорю вам, автор этих строк никак не понимаю, на нежели дело, – жаловались они кадровику. – С тех пор, во вкусе моя персона работаю во отделении со этой женщиной, ми кажется, аюшки? во жилах у меня течет аммиак. Меня бьет дрожь, мои цветы жизни безвыгодный хотят просиживать у меня получи и распишись коленях, жинка отнюдь не хочет со мной спать. Настаиваю получай переводе – шухерной уголок, алкодром, педиатрия, ми целое равно!»

И приближенно шло у нее бадняк ради годом. Врачи держались кто такой три недели, который три месяца. Наконец возлюбленная остановилась возьми этом маленьком человеке, у которого уместительный молодчик да широкие мясистые щеки, а сверху уровне привой воротила сужена так, как возлюбленный носил усердствовать узкие очки, носил беспричинно долго, в чем дело? примял виски, равно в эту пору спирт привязывает домашние очки шнурком ко пуговице бери воротничке; они качаются коромыслом нате малиновом седлышко его маленького носа, кренятся в таком случае влево, ведь вправо, и, дай тебе сидели ровно, некто в долгу нагибать голову, от случая к случаю говорит. Вот настоящий медик – до ней.

Трех своих дневных санитаров возлюбленная подбирала единаче длиннее да перепробовала тысячи. Они проходили затылок в затылок черных, угрюмых, толстоносых масок, да первый попавшийся начинал кто к кому не расположен ее, кукольную ее белизну от первого взгляда. С месяцочек возлюбленная проверяла их ненависть, далее спроваживала, поелику ась? чуточку ненавидели. Наконец, симпатия собрала эту тройку – неграмотный враз, а сообразно одному, после порядком лет, вплела во свою схему, во свою трал равно в настоящий момент полностью уверена, который они годны – ненависти хватит.

Первого возлюбленная добыла парение вследствие число позднее того, во вкусе моя персона поступил на отделение, – сие худущий согнутый лилипут цвета холодного асфальта. Его матерь изнасиловали во Джорджии, а зачинатель на сие период стоял рядом, соединенный плужными постромками ко горячей чугунной печке, равным образом происхождение текла у него в области ногам во ботинки. Мальчик же, пяти планирование с роду, наблюдал с чулана одним глазом во дверную щелку равно из тех пор отнюдь не вырос ни держи миллиметр. Теперь его тонкие дряблые ланиты свисают из-подо лба так, чисто получи и распишись переносице уселась летучая мышь. Веки изо тонкой серой замши, да спирт маленько поднимает их быть появлении каждого нового белого – глянет из-под них, осмотрит человека со ног перед головы да кивнет, вроде: ага, беспричинно оно да есть, во вкусе аз многогрешный думал. Он вышел нате работу вместе с носком, набитым мелкой дробью – пациентов давать начало во чувство, только возлюбленная ему сказала, в чем дело? сейчас приближенно невыгодный принято, велела прекратить глушилку на дому равно обучила своему методу: безграмотный показывай ненависти, бай спокойным да жди, жди маленькой форы, маленькой слабины, а олигодон в таком разе накидывай веревку равным образом тяни, далеко не отпускай. Все время. Вот как бы их приводят во чувство, учила она.

Остальные появились двумя годами в дальнейшем со промежутком во месяц, да прежде того похожие, сколько автор этих строк подумал, возлюбленная заказала копию вместе с того, тот или другой пришел раньше. Оба высокие, узкие, костлявые, равным образом получи и распишись лицах их высечено выражение, которое вовеки никак не меняется, – на правах кремневые наконечники стрел. Глаза – шила. Коснешься волос, да они сдирают со тебя кожу.

Все трое черные, в духе телефоны. Это возлюбленная до прошлым санитарам поняла: нежели они чернее, тем охотней занимаются мытьем, да уборкой, равным образом наведением приблизительно во отделении. Форма, например, у всех троих издревле белее снега. Белая, фригидная равно жесткая, равно как у нее самой.

Все трое носят белоснежные крахмальные штаны, белые рубашки вместе с кнопками в боку равным образом белые туфли, отполированные, равно как лед; туфли бесшумного хода, бери красном каучуке. Идут согласно коридору, да – ни звука. Только жертва задумал побыть своевольно из внешне не ведь — не то из другим пошептаться, здесь а отколе ни возьмись настоящий на белом. Пациент забился на уголок, равным образом против всякого чаяния – писк, да карман заиндевела, симпатия оборачивается, а в дальнейшем хуй стеной спертый воздух фригидная каменная маска. Он видит всего черное лицо. Тела нет. Стены белые, в качестве кого их форма, вылизаны, в духе дверца холодильника, только лишь черное лик равным образом рычаги парят до ней, точно бы призрак.

Их натаскивают годами, равным образом они однако скорее настраиваются нате волну старшей сестры. Водан вслед за другим они отключаются с прямого кабель – работают по части лучу. Она ни в жизнь далеко не отдает приказов громким голосом, безвыгодный оставляет письменных распоряжений, которые могут попасться получай бельма посетителю – чьей-нибудь жене иначе праздник а учительнице. Нужды нет. Они держат складность получай высоковольтной волне ненависти, равно санитары исполняют ее приказание раньше, нежели оно придет ей на голову.

Персонал ее подобран, равно разрыв – во тисках четкости, наравне брегет вахтенного. Все, что-то народище подумают, сделают, скажут, расчислено возьми мало-мальски месяцев первым долгом по части заметкам, сделанным старшей сестрой во изм дня. Их отпечатают равным образом введут во машину – слышу, гудит вслед за неколебимый дверью на тылу сестринского поста. Машина выбросит игра в карты дневного распорядка от узором изо перфораций. В начале каждого дня карту др вместе с сегодняшней датой сунули на судно твердый двери – равно загудели стены: цифра тридцать, вспыхивает во спальне свет, санитары растолкали острых, равным образом они слезают вместе с постелей – натирать полы, вытрясать пепельницы, зашлифовывать царапины получай стене, идеже накануне закоротился одинокий старичишка равным образом отбыл во жуткой спирали дыма равным образом запаха жженой резины. Катальщики спускают нате половая принадлежность мертвые ноги-колоды равным образом в качестве кого сидячие статуи ждут, в надежде кто-нибудь подогнал кресло. Овощи писают во постель, замыкают гора звонка да электрошока, их сбрасывает бери кафель, санитары обдают их с шланга, одевают во новое зеленое.

Шесть сороковушка пять, зажужжали бритвы, острые выстроились в области алфавиту до зеркалами, а, б, в, г, д… Кончились острые, подходят самоходы-хроники может статься меня, позже катят катальщики. Остались три старика вместе с желтой плесенью сверху дряблых подбородках – сих бреют во денной комнате стоймя во шезлонгах, пристегнув лбы ремнями, дай тебе головы отнюдь не мотались почти бритвой.

Иногда в соответствии с утрам, особенно во понедельник, прячусь, увиливаю через расписания. В остальные полоса думаю, аюшки? хитрее довольно поставить ногу нате свое поляна во алфавите средь «а» равным образом «в» равно переться маршрутом, в духе все, малограмотный поднимая ног, – мощные магниты на полу таскают людей в области отделению, по образу кукол вслед за ширмой.

Семь, открывается столовая, здесь караван спиной наперед: катальщики, впоследствии самоходы, дальше острые берут подносы, кукурузные хлопья, бекон, яйца, обжаренный кулич – а сегодня на ране персик-консерв получи и распишись драной зеленой салатине. Некоторые острые подают подносы катальщикам. Катальщики согласно большей части не мудрствуя лукаво обезножевшие хроники, едят сами, однако у тех троих вниз щек ни ложки безвыгодный действует правда равным образом раньше – бедно что. Называются овощами. Санитары ввозят их, если до этого времени уселись, подкатывают ко стене да берут той же масти подносы со слякотной снедью равным образом белым диетлистком. На листке у этой беззубой тройки значится «мягкая механическая»: яйца, ветчина, хлеб, бекон, до сей времени пережевано сообразно двадцать двум раза нержавеющей машиной возьми кухне. Видел, в духе симпатия вытягивает суставчатые цедильня по-видимому пылесосного шланга равным образом вместе с коровьим звуком плюхает валюшка жеваной ветчины получи тарелку.

Санитары кочегарят чересчур быстро, розовые жевалки овощей невыгодный поспевают глотать, равно мягкая механическая выдавливается получай их подбородочки, капает держи зеленое. Санитары ругают овощей, растягивают им рты пошире, вертанув ложкой, что видеоглазок получай картофелине вырезают: «Этот архаичный бздюх Бластик разваливается у меня возьми глазах. Не пойму, так ли возлюбленный у меня ветчинный поджопник глотает, ведь ли особенный язычишко по части кускам».

Семь тридцать, навыворот на дневную комнату. Старшая инокиня глядит через свое спецстекло – до самого того отмыто, сколько никак не знаешь, питаться оно либо — либо отсутствует его, – поглядела, кивнула оборона себя, отрывает семядоля календаря, снова одним белым днем ближе для цели. Нажимает кнопку запуска всего. Слышу, буррум, тряхнули так твердый лист. Все до местам. Острые: теснить по-под своей стены, ждать, от случая к случаю принесут картеж равным образом «монополию». Хроники: прилуниться повдоль своей стены, до второго пришествия складных головоломок изо коробки румяный крест. Эллис: для пространство у стены, обрезки поднять, до второго пришествия гвоздей, черкать в области ноге. Пит: качай головой, вроде болванчик. Сканлон: шевели в столе корявыми руками, собирай воображаемую бомбу, ради рассердиться воображаемый мир. Хардинг: начинай говорить, маши голубиными руками, запирай их на подмышках – взрослым никак не ведется круглым счетом подавать знак красивыми руками. Сефелт: ныть, что-нибудь хлебогрызка болят равным образом шерсть выпадают. Все разом: вдох… Выдох… По порядку; колебание сердцебиения задана на карте др. Слышно, шарики нате местах, безвыездно катаются на обойме.

Как во мире комикса, идеже фигурки, плоские, очерченные черным, скачут через дурацкую историю… Она была бы смешной, несомненно фигурки – живые люди.

Семь сороковуха пять, санитары идут повдоль железы хроников, ставят катетеры тем, кто именно сидит спокойно. Катетеры – презервативы б. У. С отстриженными макушками; резиновыми кольцами их крепят для резиновой трубке, которая отлично перед штаниной для пластиковому мешку из надписью: повторному использованию никак не подлежит; моя действие – споласкивать их во конце дня. Презервативы крепят пластырем для волосам, нате ночка сдирают, равным образом старые катетерные хроники – безволосые, во вкусе младенцы.

Восемь часов, стены жужжат, гудят вовсю. Репродуктор во потолке говорит: «Лекарства» – голосом, одолженным у старшей сестры. Смотрим возьми ее пустой ящик, хотя симпатия километров с микрофона, следовать три метра через микрофона, учит одну с младших чисто равно объединение порядку раскладывать лекарства держи подносе. Перед стеклянной дверью выстраиваются острые а, б, в, г, д, после ними самоходы, вслед за ними катальщики (овощам дадут позднее на ложке яблочного пюре). Подходят в соответствии с одному, получают облатку на бумажном стаканчике, закидывают ее во горло, младшая инокиня наливает во стаканчик воду, равным образом они запивают облатку. Иногда который глупый спросит, в чем дело? ему велят глотать.

– Секундочку, детка, ась? сие следовать красненькие две, выключая витамина?

Знаю его. Это высоконький недовольный острый, его да приближенно уж считают смутьяном.

– Лекарство, мистер Тейбер, оно вас полезно. Давайте примем.

– Нет, мы спрашиваю, какое лекарство. Сам вижу, окаянный возьми, ась? таблетки…

– Примите их, мистер Тейбер… Ну, из-за меня, хорошо? – Бросила лицезрение нате старшую сестру – в качестве кого воспримут ее тактику улещивания, – равным образом опять двадцать пять поворачивается для больному. Он безвыездно единаче никак не хочет предполагать неведомое лекарство.

– Я далеко не люблю склок. Но да неграмотный люблю проглатывать неизвестные предметы. Почем моя особа знаю, может, сие с тех хитрых лекарств, которые делают тебя никак не тем, кто именно твоя милость есть?

– Не волнуйтесь, мистер Тейбер.

– Не волнуйтесь. Господи, спаси, пишущий эти строки прямо проведать хочу…

Но втихомолку подошла еще старшая сестра, взяла его вслед за руку да парализовала вплоть до самого плеча.

– Ничего, обращение Флинн, – говорит она. – Если мистер Тейбер решил водить себя в качестве кого ребенок, так да управляться из ним будут соответственно. Мы старались составлять внимательными равно ласковыми. Очевидно, сие неграмотный метод. Враждебность да враждебность, вишь нежели возлюбленный нас отблагодарил. Можете идти, мистер Тейбер, буде безвыгодный хотите обрести бальзам орально.

– Я без труда хотел узнать, чер…

– Можете идти.

Она отпускает его руку, возлюбленный уходит, ворча, равным образом совершенно утро моет уборную, недоумевая по поводу облаток. Однажды моя особа нашел вид, который проглотил облатку, а самовластно спрятал подо языком да в дальнейшем разломил во чулане с целью тряпок. За секунду, в навечерие нежели возлюбленная рассыпалась на белую пыль, моя персона увидел, который сие – миниатюрная электронная график кажется тех, от какими автор возился во радарных частях, – микроскопические проводки, шины, транзисторы, завершенно так, дай тебе пойти под гору присутствие соприкосновении вместе с воздухом…

Восемь двадцать, вносят картеж да головоломки…

Восемь двадцать пять, единовластно изощренный вспоминает, равно как подглядывал из-за своей сестрой на ванной; трое соседей за столу, сбивая дружище друга вместе с ног, бросаются вносить сие во дежурный журнал…

Восемь тридцать, открылась дверка отделения, быстро вбегает чета техников, пахнут вином; техники век идут быстрым медленный либо рысью, оттого в чем дело? ввек очень клонятся первым долгом равным образом должно бегом подставлять подина себя ноги. Всегда клонятся поначалу равно завсегда пахнут вином так, в качестве кого так сказать стерилизовали приманка инструменты во вине. Захлопывают вслед из себя лабораторную дверь, а ваш покорнейший слуга мету близко да слышу их голоса чрез яростное ззз-т, ззз-т, ззз-т стали в соответствии с бруску.

– Что после уход шелковица у нас на такую несусветную рань?

– Какому-то интересану водрузить вделанный обтекатель любопытства. Она говорит, срочная работа, а пишущий эти строки даже если безвыгодный уверен, принимать ли у нас уж на что уловка во запасе?

– Можно телефонуть во ибм, с целью подослали, дай-ка аз многогрешный справлюсь во инструменталке..

– Эге, да прихвати после этого бутылку этой пшенной: давно того дошел, аюшки? простейшего сопротивления обменить далеко не могу, доколе невыгодный поправлюсь. А-а, черт, однако равняется лучше, нежели во гараже работать…

Речь у них сверх меры быстрая да звонкая возьми воспроизведении – что на мультипликации. Я отхожу со щеткой дальше, чтоб никак не застали из-за подслушиванием. Два больших санитара поймали Тейбера во уборной да волокут во матрацную. Одному дьявол заехал соответственно щиколотке. Кричит что резаный. Удивляюсь, поперед зачем беспомощен на их руках – можно подумать стянут черными обручами.

Они заваливают его лицом вниз возьми матрац. Вотан сел ему получи голову, непохожий рванул бермуды держи заду да растаскивает материю: желто-красный сиденье Тейбера смотрит с продранной салатины. Он задушенно ругается на матрац, а тот, почто сидит у него возьми голове, приговаривает: «О приближенно от, миста Тейба, в рассуждении круглым счетом от…» По коридору к лицу старшая сестра, обмазывая длинную иглу вазелином, закрывает вслед за лицом дверь, помедли их малограмотный видно, дальше выходит, вытирая иглу лоскутом через штанов Тейбера. Банку вместе с вазелином оставила на комнате. Пока санитар далеко не закрыл вслед за ней дверь, автор вижу, аюшки? тот, что уже сидит возьми голове у Тейбера, промокает его бумажной салфеткой. Они вслед за тем долго, в конечном счете проем открывается да Тейбера переносят на лабораторию напротив. Все зеленое из него сорвано, равно дьявол завернут на мокрую простыню.

Девять, юношество врачи-стажеры, постоянно от кожаными локтями, полустолетие минут расспрашивают острых, сколько они делали, рано или поздно были мальчиками. Старшей сестре их короткая оболванивание подозрительна, да сии полсотни минут на нее – тяжелое время. Пока они здесь, на механизмах сбои, а самочки хмурится да делает заметки – подвергнуть испытанию личные обстановка сих ребят, никак не было ли нарушений после рулем равным образом тому подобного…

Девять пятьдесят, юношество люди в белых халатах уходят, аппаратура который раз заработали ровно. Сестра наблюдает следовать денной комнатой с стеклянного ящика; на картине накануне ней – вновь девственность вороненой стали, четкое упорядоченное движение, как бы во цепочке комиксов.

Тейбера выкатывают с лаборатории получи и распишись каталке.

– Пришлось выработать покамест укол, в некоторых случаях очнулся умереть и отнюдь не встать времена пункции, – говорит ей техник. – Как считаете, единовременно уже занялись им, может, его из первых рук на ранний корпус, прозвонить сверху эш – равным образом сонник сэкономим?

– Прекрасная мысль. А потом, пожалуй, нате энцефалографию, проверим голову, перевелся ли показаний ко тому, дай тебе целиком начать мозгом.

Техники рысцой убегают, толкая каталку не без; пациентом, на правах на комиксах иначе говоря на кукольном представлении, идеже требуется бытовать смешно, нет-нет да и куклу лупцует враг тож заглатывает улыбающийся крокодил…

Десять часов, приносят почту. Иногда дают надорванный конверт.

Десять тридцать, приходит нет слов главе дамского клуба этот, в соответствии с связям от общественностью. Хлопает толстыми ладонями во дверях денной комнаты.

– А, привет, ребята; малограмотный вздергивать носа, безграмотный вешать… Оглядитесь, девочки, правда, светло, правда, чисто? Это девушка Гнусен. Я выбрал сие отделение, вследствие этого в чем дело? сие ее отделение. Девочки, возлюбленная во вкусе мать. Не на смысле возраста, ваша сестра понимаете, девочки…

Воротничок у связей из общественностью экий тесный, который у него распухает лицо, если спирт смеется, – а смеется некто едва однако время, далеко не понимаю по-над чем, смеется дробно, высоким голосом, как бы якобы непосредственно хотел бы перестать, а безвыгодный может. Лицо раздутое, красное, круглое – стойком дробь вместе с нарисованным лицом. Лицо сверх волос, ей-ей да в голове их столько, в чем дело? пусть даже пересчитывать отнюдь не стоит; кажется, сколько симпатия их в оны годы наклеил, а они безграмотный держатся да падают, какие – во манжеты, какие – следовать шиворот, какие – на бункер рубашки. Поэтому, наверно, равно воротничок носит медленный – дай тебе в меньшей степени шерстка набивалось.

Потому, может, равным образом смеется всегда время, почто шею щекочут.

Водит экскурсии – серьезные женское сословие во клубных жакетах кивают головами, а дьявол показывает, до какой степени тута всегда усовершенствовалось на последние годы. Показывает телевизор, кожаные кресла, гигиенические фонтанчики пользу кого питья; в дальнейшем идут получай положение вдрызг кофе. А часом есть смысл сам равным образом хлопает на ладоши (слышно, что-то влажные), хлопнет раза два-три, тута они отнюдь слипнутся, и, держа их почти одним с своих подбородков, вроде молельщик, некто начинает вертеться. Вертится, вертится посредь комнаты, яростно глядит в телевизор, держи стены из новыми картинками, сверху фонтанчик к питья. И смеется.

Что дьявол увидел смешного, нам в жизни не отнюдь не говорит; пишущий эти строки смешного околесица невыгодный вижу – лишь только что-то дьявол вертится слыхать резиновой игрушки… Толкнешь его, а у него изножье утяжеленный, симпатия махом откачнулся отступать – равно следом вертеться. Никогда-никогда невыгодный смотрит людям на лицо.

Десять сорок, сороковник пять, пятьдесят, больные входят да выходят – возьми эт, нате тт, сверху фт, бери процедуры на странных комнатках, идеже стены никогда в жизни далеко не бывают одинаковыми, а полы наклонные. Машины окрест набрали обороты, гудят дружно.

Помню, приблизительно а что отделение, гудела прядильная фабрика, при случае наша футбольная повеление прилетела в игра из калифорнийской школой. Сезон у нас был удачный, равным образом городские патриоты беспричинно увлеклись равно возгордились, сколько отправили нас быстро на калифорнию сыгрануть не без; местной школой. После прилета нам приходится было посрать держи предприятие. Наш инструктор любил доказывать, что-нибудь спорт способствует образованности – поездки расширяют кругозор, да во каждой поездке на пороге матчем вел команду сверху белый завод, бери консервный обычай иначе сверху свекольную ферму. А во калифорнии сие оказалась прядильная фабрика. Когда автор сих строк пришли в фабрику, относительная ребят быстренько посмотрели со временем кой-что равно убрались на сарай дуться на картеж получи чемоданах, а автор этих строк остался во углу, с целью малограмотный противодействовать негритянкам, бегавшим взад-назад на проходах посредь машинами. Фабрика, целый сей гул, стук, стрекот машин да людей, сие упорядоченное рыскание нагнали держи меня какой-то сон. Вот с каких щей автор остался, а до этих пор потому, в чем дело? вспомнил, на правах подина результат мужской пол нашего племени подались с поселка в плотину – заниматься у камнедробилки. Тот но нервный порядок, усыпленные однообразной работой лица… Я хотел оставить от командой, только далеко не мог.

Дело было утречком во начале зимы, равно моя персона покамест безвыгодный снял куртку, нам их дали вслед за во-первых луг во чемпионате, красно-зеленые куртки не без; кожаными рукавами равным образом вышитым получи спине футбольным мячом – эмблемой победителей, равно видишь многие негритянки стали взглядывать сверху мою куртку. Я снял ее, да они целое в одинаковой мере поглядывали. Тогда пишущий эти строки был неизмеримо больше.

Одна дивчина бросила свою машину, огляделась во проходе – недостает ли рукой подать мастера – да подошла ко мне. Спросила, будем ли наш брат шалить теперь к вечеру со местной школой, сказала, ась? брательничек ее играет у них центральным защитником. Мы поговорили что до футболе, насчёт томишко что касается сем, равно пишущий эти строки заметил, зачем ее личико наверное нечетким, что во тумане. Это хлопковый волос носился на воздухе.

Я сказал ей оборона пух. Сказал, что такое? глядь нате ее харя во вкусе предлогом во тумане наутро умереть и отнюдь не встать миг охоты нате уток; возлюбленная повела глазами равно прыснула на кулак. «Скажи, для чего бы сие аз многогрешный тебе понадобилась во шалаше получи и распишись охоте?» Я сказал, ась? дал бы ей порезвиться моим ружьем, равно девушки согласно всей фабрике равным образом прыснули на кулаки. Я равно самопроизвольно каплю посмеялся своему находчивому ответу. Так да мы вместе с тобой болтали равно смеялись, равным образом нечаянно возлюбленная схватила мои запястья, впилась во них пальцами. Лицо ее из чего можно заключить четким-четким, да автор увидел, аюшки? ей куда страшно.

«Да, – зашептала она, – да, большой, увези меня. С этой фабрики, с сего города, через жизни этой. Куда-нибудь, в охоту, на шалаш. Все равняется куда. А, большой?»

Ее темное красивое личико сияло передо мной. Я разинул рот, малограмотный знал, ась? ответить. Мы стояли, сцепившись, секунды две; после во фабричном гуле послышался сбой, равным образом несколько потащило ее с меня. Какая-то струна, которой аз многогрешный никак не видел, была прицеплена для цветастой красной юбке равно в настоящий момент утаскивала девушку назад. Ногти ее проскребли объединение моим ладоням, и, что всего только пишущий сии строки расцепились, темное физиомордия заново смазалось из-за летучей пеленой волокон, таким образом мягким равным образом поплыло, на правах редеющий шоколад. Она засмеялась, повернулась, да перед взлетевшей юбкой мелькнуло желтое бедро. Подмигнула ми путем плечо равным образом побежала для машине, идеже орарь хлопка сделано стекала сверху пол, подхватила ее, совсем нечего делать равно тихонько кинулась на подход посредь машинами, с тем затолкнуть ленту во приемник, да скрылась после углом.

Крутились, вертелись веретена, мелькали челноки, катушки захлестывали удавками воздух, посредь беленых стен, серо-стальных машин сновали девушки на цветастых юбках, сплошная сеть бегучих белых нитей стягивала фабрику во одно все – постоянно сие засело во голове, нет-нет несомненно равным образом вспомнится, по образу там видно будет возьми наше отделение.

Да. Это ваш покорный слуга знаю точно. Отделение – завод во комбинате. Здесь исправляют ошибки, допущенные во домах по мнению соседству, на церквах да школах, – поликлиника исправляет. Когда готовое творение возвращают обществу совершенно починенное, далеко не куда ему до нового, а в таком случае равно лучше, у старшей сестры двигатель радуется; то, сколько поступило вывихнутым, неродным, нынче исправная, пригнанная деталь, тщеславие только коллектива, наглядное чудо. Смотри, что симпатия скользит по части земле не без; припаянной улыбкой да пластично входит во долгоденствие уютного квартальчика, идеже как бы единожды роют траншеи перед городской житель водопровод. И счастлив этим. Наконец-то приведен на соответствие…

«Ох, отродясь безграмотный видела, дай тебе лицо в такой мере переменился, во вкусе Максвелл Тейбер позднее больницы; небольшие синяки окрест глаз, немножечко осунулся, хотя ваша милость знаете – сие новый человек. Ей-богу, современная американская мораль просто…»

И знать на полуподвальном окне у него футляр после полночь, простейшие положения замедленного действия, установленные техниками, придали его пальцам нужную пронырливость равно проворство, да симпатия склоняется надо усыпленными телами жены, обоих дочерей, четырех- да шестилетней, соседа, со которым играет на боулинг в области понедельникам, – приводит их во соответствие, в качестве кого привели его. Так сие распространяют.

Через заданное контингент лет, когда-когда некто сработался, городец любит его, наравне родного, листок печатает прошлогодний снимок, идеже симпатия помогает бойскаутам на с утра до ночи уборки кладбища, супружница получает с директора школы письмишко что касается том, ась? Максвелл Уилсон Тейбер заражал своим примером молодняк нашей прекрасной общины.

Даже бальзамировщики, сия пара выжиг равным образом крохоборов, да те далеко не устояли. «Нет, твоя милость глянь: а во всяком случае макс Тейбер был корректный мужик. Давай-ка пустим его около бесценный тридцаткой равным образом разницу от жены невыгодный возьмем. Гори оно огнем, дайте вслед выше- счет».

Такая удачная отчет – сие изделие, которое радует старшую сестру, говорит об ее мастерстве равно успехах производства во целом. Такая бордеро – шаболда радость.

А начально поступивший – другое дело. Даже надо самым смирным поступившим должно потрудиться, в надежде вошел во колею, а за вычетом того, неведомо же, в некоторых случаях поступит прямо таковой более чем вольный, что достаточно весь сглаживать по левую руку равным образом направо, устроит демон знает что, нарушит пластичность работы во отделении. А пишущий эти строки во всяком случае говорю, что такое? буде как бы нарушает плавность, старшая монахиня из ась? явствует изо себя.

Перед полуднем сызнова завели туманную машину, хотя пустили неграмотный получи и распишись полную интенсивность – некто безвыгодный такого типа густой, кой-что вижу, неравно напрягусь. Когда-нибудь перестану напрягаться, сдамся окончательно, заблужусь во тумане, что иногда сейчас от некоторыми хрониками, – же нонче сколько меня занимает таковой новенький, интересно, в духе ему понравится групповое собрание.

Десять минут первого, томан вовсе рассеялся, санитары велят острым расчистить луг интересах собрания. Из денной комнаты совершенно столы переносят на ванную напротив, половая принадлежность свободен, говорит Макмерфи, не грех затевать танцульку.

Старшая инокиня наблюдает сквозь окно. Вот ранее три часа симпатия никак не сходит со своего места хуй окном – хоть пообедать. Столы изо комнаты вынесены, равно во период с своего кабинета во конце коридора подходит доктор, проходит мимо наблюдательного окна, кивает сестре, садится получай стульчак направо с двери. Больные садятся потом него, затем собираются младшие сестры равно молодой врачи. Все уселись, старшая сеструшка встает следовать окном, уходит во глубину поста ко стальному пульту не без; кнопками равным образом ручками, переводит безвыездно экономия нате какой-то автопилот – на срок хозяйка на отлучке – равно является на дневную комнату со вахтенным журналом да корзиной записей. Она пробыла туточки полдня, да фасон бери ней все еще такая накрахмаленная да жесткая, что такое? нигде безвыгодный гнется, а лишь только ломается сверху суставах со треском мороженой холстины.

Села снаряжение с двери. Только села, поднимается нате бежим хрен Пит Банчини, качает головой да хрипит:

– Я устал. Ох боженька мой. Ох, шибко устал…

Каждый в один из дней так, нет-нет да и во отделении появился свежеиспеченный человек, который-нибудь хорош его слушать.

Старшая инокиня безвыгодный оглядывается бери Пита. Просматривает бумажки изо корзины.

– Пусть кто-нибудь сядет близко со мистером Банчини, – говорит она.

– Успокойте его, воеже я могли пофигарить собрание.

Отправляется Билли Биббит. Пит повернулся ко Макмерфи равно наклоняет голову так налево, так направо, в духе румяный сообщение держи железнодорожном переезде. Он проработал получай железной дороге тридцатка лет, тотально износился, так покамест действует – в соответствии с памяти.

– Я уста-ал, – говорит симпатия равно качает головой на пороге Макмерфи.

– Успокойся, Пит, – говорит Билли равно кладет веснушчатую руку ему получай колено.

– Ужасно устал…

– Я знаю, Пит. – Похлопал согласно костлявому колену, равным образом Пит убирает голову, понимает, аюшки? настоящее миздрюшка далеко не прислушается для его жалобе.

Сестра снимает от грабли часы, смотрит сверху настенные, заводит свои, кладет во корзину, дай тебе замечать циферблат. Вынимает изо корзины папку.

– Итак. Начнем собрание?

Обводит взглядом публику – неграмотный вздумает ли кто-нибудь оборвать ее пока что раз, – моська не без; застывшей улыбкой поворачивается по-над воротником. Люди прячут глаза, безвыездно ищут у себя заусеницы. Кроме Макмерфи. Он добыл себя качалка во углу, уселся так, точно бы завладел им навеки, равно наблюдает вслед за каждым ее движением. Шапочка туго натянута в рыжую голову, в качестве кого якобы симпатия безотлагательно поедет держи мотоцикле. Колода карт у него бери коленях разваливается надвое, снятая одной рукой, равно со звучным хлопком на тишине соединяется вновь. Рыщущий мнение сестры задержался получай нем. Она видела, что-то весь утро некто резался во покер, и, добро бы монета во игре отнюдь не ходили, симпатия подозревает, что-то дьявол малограмотный изо тех, кто именно кардинально удовлетворится здешним правилом резаться лишь получай спички. Колода из шелестом распадается да снова-здорово захлопывается, позднее что-что одновременно исчезает лещадь одной с широких ладоней.

Сестра смотрит возьми приманка часы, вытягивает изо папки бумажную полоску, смотрит сверху нее да всовывает противоположно во папку. Кладет папку, беретик дежурный журнал. Эллис, прикрепленный ко стене, закашлялся; симпатия ждет, при случае спирт перестанет.

– Итак. В пятницу автор сих строк закончили стечение разговором относительно том, ась? у мистера Хардинга… Сложности со его новобрачный женой. Он заявил, аюшки? его женка наделена необычайно немалый грудью равно сие смущало его, где-то как бы привлекало получи улице философия мужчин. – Она раскрывает дежурный книга нате страницах, заложенных бумажными полосками. – Согласно записям, оставленным на журнале нашими пациентами, ото мистера Хардинга слышали, что-нибудь симпатия «Дает мерзавцам безвыездно основы смотреть». Слышали равным образом его признание, что-то он, возможно, давал ей основы отыскивать внимания сверху стороне. Слышали да такое его высказывание: «Моя милая, только малограмотная супружница считает, ась? что попало речение или — или жест, лишенные налета портовой грубости равно животной силы, – сие дисфемизм равно движение изнеженного декадента».

Дальше читает оборона себя, после закрывает журнал.

– Кроме того, дьявол заявлял, что такое? большая душа жены временами вызывала у него чувство собственной неполноценности. Итак. Кто-нибудь желает тронуть этой проблемы?

Хардинг закрыл глаза, постоянно молчат. Макмерфи оглядывает их – отнюдь не хочет ли кто именно ответить, – в дальнейшем поднимает руку, вроде мальчишка возьми уроке, щелкает пальцами; сеструшка кивает ему.

– Мистер… Ээ… Макмерфи?

– Чего коснуться?

– Что? Коснуться…

– По-моему, ваша милость спросили: «Хочет ли кто-нибудь коснуться…»

– Коснуться… Этого вопроса, мистер Макмерфи, сложностей со женой, которые беспокоят мистера Хардинга.

– А-а. Я думал, коснуться… Ну, этой, вроде ее…

– Так об нежели ваша сестра хотели…

Она осеклась. И малость ли никак не смутилась получай секунду. Кое-кто изо острых прячет ухмылку, а Макмерфи сокрушительно потягивается, зевает, подмигивает Хардингу. Тогда медсестра не без; каменным на лицо опускает ревю во корзину, беретка оттоль другую папку да читает:

– Макмерфи Рэндл Патрик. Переведен органами штата изо пендлтонской сельскохозяйственной исправительной колонии ради обследования равным образом возможного лечения. Тридцати пяти лет. Женат малограмотный был. Крест «За выдающиеся заслуги» во Корее – возглавил бегство военнопленных изо лагеря. Затем уволен из лишением прав равным образом привилегий ради недовыполнение приказов. Затем уличные драки равным образом потасовки во барах, много раз задерживался во пьяном виде, аресты из-за расстройство порядка, кровная обида действием, азартные зрелище – часто – равно нераздельно арест… За соблазнение ма…

– Совращение? – Встрепенулся доктор.

– Совращение малолетней…

– Хе. Это им пристроить одноглазую змею далеко не удалось. Девчонка малограмотный стала показывать.

– …Девочки пятнадцати лет.

– Сказала, аюшки? ей семнадцать, док, равно бог хотела.

– Судебный сюрвейер установил обстоятельство сношения… В протоколе сказано, неоднократного.

– Честно сказать, таково хотела, ась? автор этих строк стал брючонки зашивать.

– Ребенок отказался выделять показания, невзирая получи результаты экспертизы. Очевидно, подвергся запугиванию. Обвиняемый мгновенно за свида покинул город.

– Да, отойди неграмотный покинь… Док, мы вас без обмана скажу. – Он наклонился и, облокотившись в колено, тихим голосом, путем всю комнату говорит доктору: – ко тому времени, в отдельных случаях ей стукнуло бы законных шестнадцать, буква четвертинка негодный оставила бы через меня одни шкварки. До того дошло, что-то подставляла ми ногу, а для секс поспевала первая.

Сестра закрывает папку равным образом прежде дверью протягивает доктору.

– Доктор Спайви, сие отечественный недавний больной. – Как личиной на желтую бумагу заложила человека да передает пользу кого осмотра. – Я собиралась ознакомить вам от его делом только-только позже, так так как он, видимо, хочет подпустить свинячья петрушка в колесах в рассуждении себя возьми групповом собрании, дозволяется начать им да сейчас.

Доктор вытягивает из-за родитель стекла изо кармана, усаживает их сверху нос. Они капельку накренились вправо, хотя дьявол наклоняет голову налево равно выравнивает их. Листает бумаги от легкой улыбкой – наверно, его, на правах равно нас, насмешила нахальная обычай сего новенького, но, во вкусе равным образом мы, некто боится засмеяться в бороду открыто. Перелистал перед конца, закрыл папку, прячет иллюминаторы во карман. Смотрит держи Макмерфи – оный сидит на другом конце комнаты, всегда этак а подавшись для нему.

– Насколько пишущий эти строки понял, мистер Макмерфи, первоначально психиатры вами безвыгодный занимались?

– Мак-мер-фи, док.

– Да? Мне послышалось… Сестра назвала…

Опять открыл папку, выуживает очки, от повремени смотрит во дело, закрывает, прячет прицел во карман.

– Да, Макмерфи. Верно. Прошу прощения.

– Ничего, док. Это вместе с дамы началось, симпатия ошиблась. Знавал людей, которые делают такие ошибки. Был у меня дядек соответственно фамилии Халлахан, гулял от одной женщиной, а возлюбленная весь прикидывалась, так сказать безграмотный может по правилам упомнить его фамилию, звала хулиганом, дразнила, значит. И неграмотный единовластно месяцок – же симпатия ее научил. Хорошо научил.

– Да? Как но спирт научил? – Спрашивает доктор.

Макмерфи улыбается равным образом трет носище большим пальцем.

– Ха-ха, сие пишущий эти строки далеко не скажу. Способ дяди Халлахана автор держу на большом секрете, получи и распишись всяк случай, вас поняли меня? Самому может пригодиться.

Говорит спирт сие во ряшка сестре. Она улыбается во ответ, а некто переводит воззрение бери доктора.

– Так что такое? вам вслед за тем спрашивали относительно психиатров, док?

– Да. Я хотел выяснить, занимались ли вами сначала психиатры. Беседовали, помещали на отдельные люди учреждения?

– Ну, неравно исчислять окружные да штатные тюряги…

– Психиатрические учреждения.

– А-а. Вы об этом? Нет. Вы первые. Но ваш покорный слуга ненормальный, док. Честное слово. Вот тут… Дайте покажу. По-моему, хилер во колонии…

Он встает, опускает карточную колоду во кошель куртки, подходит посредством всю комнату для доктору, наклоняется надо ним равно начинает перевертывать папку у него нате коленях.

– По-моему, возлюбленный в некоторой степени написал, во тутовник смотри где-то, сзади.

– Да? Я далеко не заметил. Минутку. – Доктор сызнова выуживает очки, надевает, смотрит, несравнимо показал Макмерфи.

– Вот тут, док. Сестра пропустила, в некоторых случаях читала мое дело. Там говорится: «У Макмерфи часто отмечались, – док, аз многогрешный хочу, так чтобы ваш брат меня поняли поперед конца, – неоднократно… Эмоциональные взрывы, позволяющие признать возможным психопатию». Он сказал, ненормальный означает, сколько автор этих строк дерусь и… – Извиняюсь, дамы, – означает, спирт сказал, в чем дело? мы неумеренно усердствую на половом отношении. Доктор, сие что, куда серьезно?

На его широком задубелом лице такая простодушная детская тревога, почто доктор, невыгодный совладав не без; собой, наклоняет голову да хихикает неизвестно куда на воротник; рамы падают со носа прямехонько на карман. Все острые заулыбались равно аж некоторые изо хроников.

– Чрезмерно усердствую – а вы, док, сроду сим далеко не страдали?

Доктор вытирает глаза.

– Нет, мистер Макмерфи, признаюсь, никогда. Любопытно, эскулап во колонии есть такую приписку: «Следует обладать на виду, сколько оный куверта может строить из себя психоз, с намерением избежать тяжелой работы во колонии». – Он поднимает голову. – Что скажите, мистер Макмерфи?

– Доктор… – Макмерфи выпрямился, наморщил фрукт равно раскинул цыпки – мол, аз многогрешный круглый до вами, смотрите. – Похож пишущий эти строки возьми нормального?

Доктор эдак старается подавить смех, почто отнюдь не может ответить. Макмерфи порядок поворачивается для старшей сестре равно спрашивает ведь а самое:

– Похож?

Не ответив, возлюбленная встает, забирает у доктора папку равным образом кладет на корзину около часы. Садится.

– Доктор, наверно, игра стоит свеч ознакомить мистера Макмерфи вместе с порядком ведения наших собраний.

– Сестра, – вмешивается Макмерфи, – говорил аз многогрешный вас насчет мой дядю Халлахана, как бы дама коверкала его фамилию?

Она смотрит для него долготно да вне обычной улыбки. Она умеет обратить улыбку на что попало выражение, какое ей нужно в целях разговора не без; человеком, же через сего ни ложки малограмотный меняется – отображение целое так же такое но механическое, умышленно сделанное для того определенной цели. Наконец возлюбленная говорит:

– Прошу меня, Мак-мер-фи. – И поворачивается для доктору. – Да, коли бы вам объяснили…

Доктор складывает шуршики да откидывается в спинку.

– Что ж. Коль поспешно об этом заговорили, я, пожалуй, долженствует вдолбить теорию нашей терапевтической общины. Хотя естественным путем приберегаю ее для концу. Да. Отличная мысль, обращение Гнусен, превосходная мысль.

– И теорию, разумеется, же автор этих строк имела на виду правило: нет слов момент собрания пациенты должны сидеть.

– Да. Конечно. А дальше ваш покорнейший слуга объясню теорию. Мистер Макмерфи, одно с первых условий: закачаешься момент собрания пациенты должны сидеть. Иначе, понимаете ли, ты да я далеко не сможем нести порядок.

– Понял. Я встал лишь выказать сие помещение во моем деле. – Он отходит ко своему креслу, вторично не без; наслаждением потягивается, зевает, садится да устраивается поудобнее, что собака. Наконец умостился равным образом выжидательно смотрит получай доктора.

– Итак, теория… – Начинает уролог из глубоким довольным вздохом.

– На … Жену, – говорит Ракли.

Макмерфи приставляет ладоши ко рту равно скрипучим вполголоса спрашивает его посредством всю комнату:

– Чью жену?

А Мартини вздергивает голову да таращит глаза.

– Да, – говорит он, – чью жену? А-а. Ее. А-а, вижу ее. Да!

– Дорого бы автор этих строк дал, с целью обладать его глаза, – говорит Макмерфи равным образом вяще сносно безвыгодный говорит впредь до конца собрания. Только сидит, смотрит, слушает, далеко не упуская ни единой мелочи, ни единого слова.

Доктор совершенно рассказывает свою теорию; наконец, старшая инокиня решила, аюшки? из него хватит, просит его замолчать, тем безвыгодный менее желательно как-никак предпринимать Хардингом, да они толкуют что до нем предварительно конца собрания.

Во промежуток времени собрания Макмерфи покамест раза двушничек наклоняется вперед, мнимый хочет хоть сколько-нибудь сказать, да передумывает да откидывается обратно. На лице его озадаченность. Тут творится черт знает что странное, смекает он. Но неграмотный может возьми хоть во толк, ась? именно. Например, миздрюшка малограмотный смеется. Когда спросил у Ракли: «Чью жену?» – Он думал, верно засмеются, так миздрюшка хоть никак не улыбнулся. Воздух сжат стенами, больно туго, отнюдь не давно смеха. Странное место, идеже народ малограмотный позволяют себя засмеяться, странное дело, наравне они пасуют хуй этой улыбчивой мучнистой мамашей не без; красными-красными губами да большими-большими сиськами. Надо подождать, разобраться, что-нибудь ко чему во этом месте, думает он, невыгодный досаждать во игру вместе с бухты-барахты. Хороший полузащитник век помнит сие правило: ко игре присмотрись, а следом стрела-змея ради игра в карты берись.

Теорию терапевтической общины мы слышал столько раз, ась? могу повествовать спереду отступать равным образом спиной предварительно – да что-нибудь смертный полагается обучиться населять во группе, раньше нежели сможет совершать работу на нормальном обществе, равным образом что такое? группировка во состоянии помочь ему, показывая, идеже у него непорядок, равным образом который нормальный, а который нет, братия само решает, а твоя милость ужак быть в области сему соответствовать. И всякая такая штука. Стоит исключительно взяться новому больному, акушер одновременно – сверху свою теорию, равно поехали; только лишь тута он, кажется, равным образом иногда главным, самовольно ведет собрание. Рассказывает, который план терапевтической общины – демократическое отделение, всецело управляемое пациентами, их голосами, равно стремится оно опустить нас инверсно сверху улицу, нет слов лицевой мир, достойными гражданами. Всякое мелкое недовольство, всякую жалобу, все, что-нибудь тебе желательно бы изменить, приходится бацнуть пред группой равно обсуждать, а невыгодный гноить на себе. И твоя милость принуждён вкушать себя привольно внутри окружающих поперед ёбаный степени, с намерением не принимая во внимание утайки дебатировать эмоциональные проблемы из больными равным образом медицинским персоналом. Беседуйте, говорит он, обсуждайте, признавайтесь. А когда кореш нечто сказал во обычном разговоре – запишите во дежурный журнал, дабы знали люди в белых халатах равно сестры. Это никак не стук, по образу выражаются нате жаргоне, сие пособие товарищу. Извлеките старые грехи нате мир божий, с намерением помыться на глазах людей. И участвуйте во групповом обсуждении. Помогите себя равно друзьям пролезть на тайны подсознательного. От друзей далеко не достоит оказываться секретов.

Кончает симпатия сплошь и рядом тем, сколько их проблема – выработать изоляция похожим возьми те свободные демократические места, идеже ваша милость жили: чтобы моральный шар земной достанет масштабной моделью большого внешнего, камо во нераздельно шедевральный будень вас предстоит вернуться.

Он рассуждал бы, наверно, равно дальше, хотя тута старшая милосердная сестра постоянно его затыкает, промежду молчания встает хрен Пит, семафорит своим помятым медным котелком равным образом говорит всем, в духе возлюбленный устал, а милосердная сестра велит кому-нибудь унять его, с целью дозволено было продлевать собрание. Пита успокаивают, да скопище продолжается. Только однажды, одиночный раз в год по обещанию нате моей памяти, возраст четверик отворотти-поворотти либо пять, получилось малограмотный так. Доктор кончил разливаться, равно туточки а сестра:

– Ну? Кто начнет? Открывайте ваши секреты.

Все острые впали во отсутствие движения – двадцать минут симпатия сидела молчаливо по прошествии сего вопроса, тихо, настороженно, в качестве кого электрическая сигнализация, дожидаясь, с тем кто-нибудь начал вызвездить что касается себе. Двадцать долгих минут келья была во тисках тишины, равным образом оглушенные пациенты сидели никак не шевелясь.

Когда все прошло двадцать минут, возлюбленная посмотрела нате отрезок времени равным образом сказала:

– Следует ли осмыслить так, что-то середи вам не имеется человека, совершившего поступок, во котором возлюбленный в жизнь не безграмотный признавался? – Она полезла на корзинку ради вахтенным журналом. – Сверимся не без; тем, зачем у нас записано?

Тут черт знает что сработало, какое-то акустическое построение на стенах, настроенное так, с целью включаться, когда-когда ее визг произнесет не кто иной сии слова. Острые напряглись. Рты у них раскрылись разом. Рыщущий ее зрение остановился держи ближнем человеке у стены.

Он зашевелил губами:

– Я ограбил кассу получи заправочной станции.

Она посмотрела для следующего.

– Я хотел затащить сестренку во постель.

Ее суждение щелкнул объединение третьему; и оный и другой изо них дергался, в духе цель на тире.

– Я… Водан раз… Хотел затащить на траходром брата.

– В цифра парение ваш покорный слуга убил мою кошку. Господи, простите меня, мы забил ее камнями, а свалил сверху соседа.

– Я соврал, сколько лишь хотел. Я затащил сестру!

– И мы тоже. И автор этих строк тоже!

– И я! И я!

О таком симпатия равным образом погружаться в мечты никак не могла. Все кричали, старались превзойти дружок друга, накручивали равным образом накручивали, сверх удержу, вываливали такое, что-то позднее сего во лупилки доброжелатель другу имей совесть смотреть. Сестра заседатель задним числом каждой исповеди равно говорила: да, да, да.

Тут поднялся старичишка Пит.

– Я устал! – Закричал дьявол сильным, сердитым, медным голосом, какого загодя малограмотный слышали.

Все смолкли. Им выходит чего-то стыдно. Словно симпатия произнес несколько верное, стоящее, важное – да однако их ребяческие выкрики показались чепухой. Старшая сеструшка пришла на ярость. Она грозно повернулась ко нему, усмешка ее стекала вместе с подбородка: едва-едва труд избито получи лад…

– Кто-нибудь, займитесь бедным мистером Банчини.

Встали ряд человек. Они хотели угомонить его, похлопывали за плечу. Но Пит далеко не желал молчать.

– Устал! Устал! – Твердил он.

Наконец христова невеста велела одному санитару следовательно его изо комнаты силой. Она забыла, почто по-над такими, как бы Пит, санитары неграмотный имеют власти.

Пит был хроником всю жизнь. Хотя во больницу симпатия попал в шестом десятке, дьявол постоянно был хроником. На голове у него двум старшие вмятины, из одной стороны равным образом не без; другой, – врач, принимавший роды, прихватил ему черепушка щипцами, при случае вытаскивал наружу. Пит на первых порах выглянул, увидел, какая механизмы дожидается его во родильном отделении, где-то понял, гораздо спирт рождается, равно стал брать после почто попало, с целью отнюдь не родиться. Врач залез туда, взял его после голову затупленными щипцами на льда, выдернул открыто да решил, что-нибудь совершенно во порядке. Только глава у Пита была нимало вновь сырая, мягкая, наравне глина, а если затвердела, двум вмятины ото щипцов круглым счетом равным образом остались. И самостоятельно спирт стал придурковатым, ему нужно было напрячься, сосредоточиться, скопить всю силу воли, с намерением предпринять работу, от которой смехом справляется шестилетний.

Но недостает худа кроме добра: почему что такое? дурак, спирт отнюдь не попал на лапы комбинату. Им невыгодный посчастливилось отформовать его. И ему дали простую работу возьми железной дороге, идеже ему нужно было всего восседать во маленьком дощатом домике, на глуши, у далекой стрелки, равно подавать знак поездам красным фонарем, разве знак стояла во одну сторону, зеленым, коли на другую, равно желтым, буде ход был занят другим поездом. И симпатия делал сие из всех сил, в одном характере, которого никак не смогли во нем истребить, сверх помощников, для безлюдной стрелке. И никаких регуляторов ему этак да неграмотный вживили.

Вот с чего черноголовый санитар невыгодный был в силах им командовать. Но санитар без опоздания неграмотный подумал об этом, ей-ей равным образом самоё медсестра невыгодный подумала, нет-нет да и велела изобразить Пита изо комнаты. Санитар подошел неуклонно ко Питу да дернул вслед за руку ко двери, что дергают вожжу, с намерением оборотить пристяжка получай пахоте.

– О где-то от, Пит. Пошли на спальню. Всем мешаешь.

Пит стряхнул его руку.

– Я устал, – предупредил он.

– Пошли, старик, скандалишь. Ляжешь во кроватку тихо, как бы благонравный мальчик.

– Устал…

– А автор говорю, пойдешь во спальню!

Санитар вдругорядь дернул его вслед за руку равным образом Пит перестал кидать головой. Он стоял торчмя да твердо, да шары у него одновременно прояснились. Обычно бельма у него полузакрытые равно мутные, что молоком налиты, а немедленно они стали ясными, словно бы аргоновые трубки. И стиль руки, после которую держался санитар, стала набухать. Персонал равным образом квалифицированная больных разговаривали среди собой, никак не обращали внимания в старика равным образом получи и распишись старую песню «Устал» да думали, сколько безотлагательно его утихомирят, в качестве кого обычно, равно собор продолжится. Не видели, в чем дело? некто сжимает равным образом разжимает кровопийца равно булыч раздувается до сей времени хлеще равно больше. Вотан пишущий эти строки увидел. Я увидел, равно как симпатия набух равно затвердел, вырос у меня держи глазах, сделался гладким… Крепким. Ржавый глупый карамболина сверху цепи. Я смотрел возьми него равным образом ждал, а санитар во сие срок ещё раз дернул Пита вслед руку ко двери.

– Старик, автор этих строк сказал…

Увидел кулак. Со словами «Хороший мальчик, Пит» хотел отодвинуться, а маленько опоздал. Чугунный миллион рублей взвился немножечко ли безвыгодный с колена. Санитар хрястнулся плашмя насчёт стену равно прилип, а далее сполз возьми пол, по образу якобы симпатия была смазана. Я услышал, что лопнули равным образом позамыкались лампы на стене, а макияж треснула лично в соответствии с форме его тела.

Двое других – миниатюрный равным образом великий – опешили. Сестра щелкнула пальцами, да они пришли во движение. Снялись от места, скользнули для Питу. Маленький недалеко не без; большим, как бы эхо на выпуклом зеркале. Подошли почти что вплоть равным образом беспричинно поняли, ась? приходится был бы раскумекать равным образом первый, – что-нибудь Пит далеко не подключен ко регуляторам, как бы остальные, ась? дьявол отнюдь не начнет исполнять, если бы прямо передать команду тож принять его вслед руку. Брать его придется так, равно как берут дикого медведя или — или быка, а близ том, что-то одиночный с их команды ранее валяется у плинтуса, такая производство им безвыгодный улыбалась.

Смекнули они сие вдруг да застыли, немаленький равным образом его маленькое отражение, во одинаковых позах: изнаночная масёл вперед, изнаночная хэнд вытянута – возьми полдороге средь старшей сестрой равным образом питом. Перед ними раскачивался отяжелевший шар, назади них кипела белоснежная ярость, они задрожали, задымились, равным образом мы услышал, в духе скрежещут в утробе шестеренки. Я видел, зачем их колотит через растерянности, по образу машину, которой дали безраздельный газ, малограмотный отпустив тормоза.

Пит стоял в центре комнаты, раскачивал у шлепанцы глупый шар, изогнувшись почти его тяжестью. Теперь держи него смотрели все. Он перевел лицезрение вместе с большого санитара в маленького, увидел, в чем дело? они никак не намерены приближаться, равно повернулся для больным.

– Понимаете… Все сие – сплошная ахинея, – сказал Пит, – сплошная ахинея.

Старшая монахиня тихонько слезла со стула равно продвигалась для плетеной сумке, прислоненной неподалёку двери.

– Да, да, мистер Банчини, – курлыкала она… – Только надлежит успокоиться.

– Сплошная ахинея, равно более ничего. – Голос его потерял медную зычность, стал напряженным равно настойчивым, вроде якобы у волокно оставалось недостаточно времени, так чтобы договорить. – Понимаете, я-то нуль малограмотный могу… Не могу, понимаете. Я родился мертвым. А вас – нет. Вы безвыгодный родились мертвыми. Ох, сие было тяжело…

Пит заплакал. Он более далеко не был в силах отделывать подо орех болтология что надо, некто открывал да закрывал рот, хотя малограмотный был способным положить изо слов фразу. Он помотал головой, чтоб возлюбленная прояснилась, и, моргая, смотрел получи и распишись острых.

– Ох, я… Говорю… Вам… Говорю вам.

Он сызнова начал оседать, равно отяжелевший доза сократился поперед размеров обыкновенной руки. Он сложил ее прежде с лица чашечкой, будто как бы предлагал больным.

– Ничего отнюдь не могу поделать. Я родился объединение ошибке. Снес столько обид, что-то умер. Я родился мертвым. Ничего никак не могу поделать. Я устал. Опустил руки. У вы глотать надежда. Я снес столько обид, ась? родился мертвым. Вам совсем нечего делать досталось. Я родился мертвым, равно век была тяжелой. Я устал. Устал апострофировать кого равно стоять. Я полсотенная высшая оценка парение мертвый.

Старшая сеструха уколола его вследствие всю комнату, неуклонно чрез деньги брюки. Она отскочила, безграмотный выдернув иглу позднее укола, да ширка повис бери штанах, наравне стеклянно-стальной хвостик, а старец Пит по сию пору сильней оседал да клонился вперед, неграмотный с укола, а ото усталости; последние минуты вымотали его в полном смысле слова да бесповоротно, совсем – стоило оценить сверху него, равно становилось понятно, аюшки? некто единица конченый.

Так что-то инъекция был лишним; башка у него да что-то около еще моталась, а зеницы помутнели. К тому времени, равно как милосердная сестра подкралась для нему снова, воеже извлечь для освещение божий иглу, дьявол ранее отнюдь согнулся равным образом плакал стоймя держи пол, качая головой, – мокрота малограмотный смачивали лица, а брызгали на различные стороны: кап-кап, влево-вправо, равно как примерно спирт сеял.

– Ох, – сказал он. И ажно невыгодный вздрогнул, рано или поздно симпатия выдернула иглу.

Он вернулся ко жизни, может быть, нате секунду равным образом попытался самую малость нам сказать, однако нам либо выслушивать было неохота, либо вникать лень, а его сие сверхусилие опустошило начисто. Укол на ягодицу был напрасен, из таким а успехом симпатия могла заарестовать его мертвецу – ни сердца, с намерением рассеять его вместе с кровью, ни жил, дабы накляузничать прежде головы, ни мозга, с целью поразить его этой отравой. Все в равной степени зачем уколола высохший труп.

– Я… Устал…

– Так. Если ваша милость пара наберетесь смелости, мистер Банчини шепотом да тихо ляжет спать.

– …Ужасно устал.

– Доктор Спайви, санитар Уильямс приходит на себя. Займитесь им, пожалуйста. У него разбились хронометр равным образом порезана рука.

Ничего такого Пит чище безграмотный устраивал равно ранее безграмотный устроит. Теперь, эпизодически симпатия начинает журчать держи собрании да его успокаивают, спирт успокаивается. По-прежнему некто подчас встает, равно качает головой, равным образом докладывает, в качестве кого спирт устал, только сие ранее безвыгодный жалоба, далеко не извинение равно отнюдь не предсказание – однако давненько кончено; сие – равно как старинные часы, которые времени безвыгодный показывают, так однако вновь ходят, стрелки согнуты Отец Небесный знает как, цифры получи циферблате стерлись, звонок заглох через ржавчины, – старые ненужные часы, они вновь тикают равно хрипят, да вне всякого смысла.

До двух часов число дерет бедного Хардинга.

В пара часа пульмонолог начинает елозить получи и распишись стуле. На собраниях, когда-когда некто невыгодный рассказывает свою теорию, ему неуютно; ему бы не чета на сие миг трудиться у себя во кабинете, изображать диаграммы. Он ерзает, наконец-то откашливается, да тем временем милосердная сестра смотрит получи и распишись домашние час да велит нам записывать столы с ванной, а рассмотрение наша сестра продолжим будущее во час. Острые, с налету выйдя изо столбняка, исподтишка глядят нате Хардинга. Лица у них горят с стыда, как бы предлогом они лишь только немедленно сообразили, что-то их снова водили ради нос. Одни идут вследствие проход во ванную вслед за столами, часть плетутся ко полкам да до посинения рассматривают старые выпуски журнала «Макколс», а бери самом деле прямо хотят бытийствовать подальше через Хардинга. Опять их науськали получи и распишись товарища, заставили допрашивать, якобы дьявол преступник, а они прокуроры, судьи равно присяжные. Сорок пятью минут они кромсали его возьми части да что бы ажно из удовольствием бросали ему вопросы: наравне возлюбленный думает, вследствие чего спирт далеко не может раздвинуть ножки свою женушку? Почему спирт приблизительно настаивает, в чем дело? вовеки отнюдь не имел картина из мужчинами? Как надеется выздороветь, разве безвыгодный отвечает честно? – Вопросы, намеки, круглым счетом что-то им самим в настоящий момент тошно, да они никак не хотят для нему подъезжать – короче снова стыднее.

Глаза Макмерфи наблюдают ради во всех отношениях сим минуя отрыва. Он никак не встал не без; кресла. Вид у него заново озадаченный. Он продолжает трудиться на кресле, наблюдает после острыми, почесывает колодой карт щетину бери подбородке, в конечном счете встает, зевает да потягивается, скребет за пуговице для животе домиком карты, следом опускает колоду на приёмник да шагает туда, идеже сидит один-одинешенек распотелый Хардинг.

С побудь здесь дьявол смотрит получи и распишись Хардинга, дальше обхватывает широкой ладонью спинку соседнего стула, поворачивает его спинкой ко Хардингу, садится верхом, равно как бери лошадку. Хардинг шиш безвыгодный замечает. Макмерфи хлопает себя соответственно карманам. Находит сигареты, вытаскивает одну равно закуривает; возлюбленный держит ее пизда собой, нахмурясь, смотрит получай кончик, облизывает немаленький стержень равно ссылочный да подравнивает огонек.

Все стараются неграмотный воззриться доброжелатель возьми друга. Не могу взять в толк даже, заметил ли Хардинг Макмерфи. Хардинг под нимало завернул соски во близкие худые плечи, точно бы на деньги крылья, равным образом сидит бери краешке стула весть прямо, зажав растопырки посередь коленями. Смотрит черт знает куда вперед, напевает для себя, хочет представляться нате взгляд спокойным, а лично прикусил ланиты – как видим улыбочка черепа, ни держи каплю безвыгодный спокойная.

Макмерфи сызнова беретка сигарету во зубы, складывает обрезки в спинке стула и, зажмуря безраздельно мигалки ото дыма, опускает возьми растопырки подбородок. Другим глазом смотрит получай Хардинга, а следом начинает говорить, равно палочка здоровья прыгает у него во губах.

– Слушай-ка, сии собраньица спокон века у вам круглым счетом проходят?

– Всегда? – Хардинг перестает напевать. Он более никак не жует приманка щеки, а по старинке смотрит бог знает куда вперед, надо плечом Макмерфи.

– Эти вечеринка со коллективный терапией спокон века у вы этак проходят? Побоище нате птичьем дворе?

Хардинг срыву повернул голову, да бельма его наткнулись бери Макмерфи так, равно как как симпатия всего только не долго думая заметил, аюшки? пизда ним кто-либо сидит. Он ещё раз прикусывает щеки, лик у него проваливается посередине, равно не запрещается подумать, в чем дело? дьявол улыбается. Он расправляет плечи, отваливается нате спинку равным образом принимает безмятежный вид.

– На птичьем дворе? Боюсь, который ваши причудливые сельские метафоры далеко не доходят впредь до меня, мои друг. Не имею ни малейшего представления, относительно нежели ваша милость говорите.

– Ага, если на то пошло мы тебе объясню. – Макмерфи повышает голос; симпатия никак не оглядывается в других острых, только говорит про них. – Стая замечает пятнышко месяцы у некоторый курицы равно начинает есть да расклевывает впредь до крови, прежде костей равно перьев. Чаще всего делов во ёбаный свалке юшка появляется уже для одной курице, да тут – ее очередь. Потом вновь нате других кровь, их равным образом заклевывают по смерти; после этого – больше. Вот круглым счетом после порядком часов из а явствует на затрата полный птичник, ваш покорный слуга самовластно видел. Жуткое дело. А воспрепятствовать им – курям – позволительно только, если бы накутать наглазники. Чтобы они безграмотный видели.

Хардинг сплетает длинные щупальцы для колене, подтягивает брам-стеньга ко себе, откидывается сверху спинку.

– На птичьем дворе. В самом деле приятная аналогия, товарищ мой.

– Вот сие самое мы да вспомнил, все еще сидел получи и распишись вашем собрании, буде хочешь понимать грязную правду. Похожи для стаю грязных курей.

– Так получается, сие ваш покорный слуга – цыпка вместе с пятнышком крови?

– А кто именно же?

Они как прежде улыбаются союзник другу, да голоса их стали такими сдавленными, тихими, почто ми должно заметать нисколько рядом, по-иному никак не слышу. Другие острые подходят поближе.

– А пока что хочешь знать? Хочешь знать, из какой семьи клевок первый?

Хардинг ждет продолжения.

– Сестры этой, видишь чей.

В тишине изящный голос ужаса. Слышу, во вкусе на стенах подхватились да заработали машины. Хардингу тяжко смирять обрезки нате месте, а возлюбленный старается проводить себя спокойно.

– Вот, оказывается, что просто, – говорит он, – впредь до глупости просто. Вы на палате цифра часов, а уж упростили всю работу Фрейда, юнга да Максвелла Джонса равным образом свели ее ко одной аналогии: брань сверху птичьем дворе.

– Я говорю никак не насчет юнгу Фрейда равно Максвелла Джонса, автор говорю ради ваше вшивое собрание, оборона то, аюшки? со тобой делала сеструччо равным образом оставшиеся паразиты. Тебе наклали.

– Мне?

– Да, да, тебе. Наклали с души. В цепь равно на гриву. Что-то твоя милость шелковица сделал, браток, неравно нажил свору врагов, вследствие чего зачем гоняли тебя сворой.

– Нет, сие не мудрствуя лукаво невероятно! Вы совсем никак не учитываете, целиком и полностью игнорируете да неграмотный учитываете оный факт, который всегда сие они делали в целях мои блага! Что всякая дискуссия, какой исключительно есть вопрос, выбранный персоналом да во частности девушка Гнусен, преследует совсем как лечебные цели. Вы, необходимо быть, безграмотный слышали ни пустозвонство с речи доктора Спайви что до теории терапевтической общины, а даже если да слышали, так во силу непросвещенности невыгодный способны понять. Я разочарован во вас, дружок мой, да, до боли разочарован. Утром, нет-нет да и пишущий сии строки познакомились, ваша милость показались ми поумнее – да, может быть, безграмотным вахлаком, строго – деревенским фанфароном не без; впечатлительностью гуся, но, на сущности, неглупым. При всей своей наблюдательности да проницательности ваш покорный слуга в свой черед в отдельных случаях ошибаюсь.

– Иди твоя милость ко черту, братец.

– А, да, моя персона забыл добавить, что такое? ваша первобытная беззастенчивость также бросилась ми на глаза. Психопат из несомненными садистскими склонностями, руководящийся, по-видимому, смутный эгоманией. Да. Как видите, безвыездно сии природные таланты понятное дело сделали вам толковым медиком равным образом позволяют ругать систему девушка Гнусен, пускай бы возлюбленная – психиатрическая сеструха вместе с высокой репутацией равным образом двадцатилетним стажем. Да, близ ваших талантах, муж друг, вас можете созидать ну и ну на подсознательном, утешить сетующий ID, вернуть здоровье раненое сверх-я /ID – оно, во психологии Фрейда район бессознательного, колыбель инстинктивной энергии, стремящейся продать себя получи основе принципа удовольствия. Сверх-я – доза психики, являющаяся посредником в ряду сознательными влечениями равно социальными идеалами, черт-те что кажется совести./. Наверно, ваша милость могли бы поднять безвыездно отделение, овощей да прочих. Всего после цифра месяцев, дамы равным образом господа, либо требуйте монета назад!

Макмерфи во дебаты отнюдь не вступает, а исключительно смотрит сверху Хардинга равно наконец-то ровным голосом спрашивает:

– И ты, правда, думаешь, что-нибудь каста фигня, вроде для сегодняшнем собрании, кого-то лечит, приносит пользу?

– А ради зачем бы до нынешний поры пишущий сии строки себя этому подвергали, побратим мой? Персонал желает нашего выздоровления круглым счетом же, как бы равно мы. Они безвыгодный изверги. Пусть девушка Гнусен – строгая немолодая дама, только возлюбленная ни крошки далеко не монстр со птичьего двора, зверски выклевывающее нам глаза. Вы во всяком случае никак не заподозрите ее на этом, правда?

– В этом – нет. Не ставни симпатия вы клюет, браток. Она клюет отнюдь не это.

Хардинг вздрагивает, ваш покорный слуга вижу, ась? шуршики его, зажатые в ряду коленями, выползают, что неудовлетворительно белых паука по поводу двух замшелых сучьев, равным образом – наверх до сучьям для рогатке ствола.

– Не глаза? – Говорит он. – Умоляю вас, что-то около что такое? но клюет обращение Гнусен?

Макмерфи улыбнулся.

– А твоя милость безвыгодный знаешь?

– Разумеется, безграмотный знаю! Но коли вам беспричинно наста…

– Яйца твои, браток, золотые твои яички.

Пауки сползлись на рогатку ствола равно там, дрожа, остановились. Хардинг пробует улыбнуться, однако физиомордия равно рот у него такие белые, сколько улыбочка никак не похожа получи улыбку. Он малограмотный сводит зеницы от Макмерфи. Макмерфи вынимает сигарету из рта да повторяет:

– Твои яйца. Нет, браток, сестричушка ваша – никакая безвыгодный кура-чудище, яйцерезка она. Я их тысячу видел, старых равным образом молодых, мужиков равно баб. И нате улице видел равным образом во домах – сии людишки хотят произвести тебя слабым, с целью держался на рамочках, выполнял ихние правила, жил, в качестве кого они велят. А что сие отличается как небо через земли сделать, в качестве кого тебя скрутить, в духе стреножить? А так: бить коленом идеже общей сложности больнее. Тебе во драке невыгодный давали коленом? Вырубаешься начисто, а? Хуже нет. Сил ни лекарство невыгодный остается. Если навстречу тебя такой, кой хочет победить, так безграмотный тем, так чтобы самому фигурировать сильнее, а тем, так чтобы тебя хлипче сделать, в этом случае следи вслед его коленом, склифосовский смертным боем сообразно больному месту. Вот да старшая стервятница тем но занимается, бьет объединение больному.

В лице Хардинга так же ни кровинки, а из руками некто совладал: холодно всплескивает ими, отталкивая ото себя болтология Макмерфи.

– Наша милая девушка Гнусен. Наша улыбчивая, ласковая, нежная мамочка Гнусен, настоящий херувим милосердия – яйцерезка? Полно, кореш мой, далеко не безвыгодный похоже.

– Этой брехни оборона нежную мамочку мне, браток, неграмотный надо. Может, симпатия равно мамочка, однако возлюбленная большая, вроде бульдозер, равным образом все железная, во вкусе молоток. И сим номером не без; доброй старой мамочкой симпатия обманула меня сегодня, в отдельных случаях автор этих строк пришел, минуты получи и распишись три, никак не больше. Думаю, сколько равно вас, ребята, симпатия водила после что на витрине далеко не годочек равно далеко не полгода. Уй, видал пишущий эти строки сучок для своем веку, однако каста всех обскачет.

– Сука? Но один момент отворотти-поворотти возлюбленная была яйцерезка, далее стервятница… Или курица? У вам метафоры напрямую из ног сшибают товарищ дружку.

– Ну равно нечистый дух со ним; симпатия сука, стервятница равно яйцерезка, равно малограмотный морочь ми голову – знаешь, для почто аз многогрешный говорю.

Лицо равным образом шуршики Хардинга двигаются до этих пор быстрее, нежели всегда, – жесты, улыбки, усмешки, гримасы мелькают, что на ускоренном кинофильме. Чем более спирт старается остановить это, тем быстрее они сменяют побратанец друга. Когда дьявол позволяет рукам равным образом лицу перемещаться так, как бы они хотят, равно малограмотный пытается управиться со ними, тем временем после его жестами, ради игрой лица замечать приятно, хотя от случая к случаю дьявол думает в рассуждении них равно старается не без; с лица совладать, дьявол превращается на дерганую куклу, занятую дикой пляской. Двигается весь быстрей, быстрей, равно баритон в свою очередь далеко не отстает.

– Послушайте, мистер Макмерфи, мои друг, выше- неуравновешенный коллега, наша девушка Гнусен – настоящий ягненок милосердия, сие а по всем статьям известно. Она бескорыстна, в качестве кого ветер, табель следовать средь бела дня совершает частный бесплодный труд, пятеро долгих дней на неделю. Для сего нужно мужество, товарищ мой, мужество. Кроме того, изо надежных источников ми не тайна – автор безграмотный имеет все основания открывать мои источники, а могу сказать, который вместе с этими а людьми поддерживает связи Мартини, – возлюбленная равно на выходные день продолжает богослужение человечеству, безвозмездно выполняя общественную работу во городе. Приготовляет шикарный коллекция даров – консервированные продукты, сыр для того вяжущего действия, мыльце – равно преподносит который-нибудь ранний чете, стесненной во средствах. – Его щипанцы мелькают на воздухе, рисуя эту картину. – О, посмотрите. Вот она, наша сестра. Нежно стучится на дверь. Корзиночка на лентах. Молодая муж с женой онемела ото радости. Муж со раскрытым ртом, новобрачная плачет сверх утайки. Она озирает их жилище. Обещает направить им гроши на… Стиральный порошок, да. Ставит корзинку среди комнаты. И когда-когда свой ягненок уходит – из воздушными поцелуями да неземными улыбками, – возлюбленная совершенно опьянена сладким молоком сердечных чувств, которое образовалось на ее большущий груди, симпатия изнемогает ото великодушия. Изнемогает, слышите? Остановившись на дверях, возлюбленная отзывает во сторону застенчивую юную новобрачную равным образом предлагает ей двадцать долларов ото себя лично: «Иди, мое бедное, несчастное, голодное дитя, айда да купи себя приличное платье. Я понимаю, твой мужчина далеко не может себя сего позволить, только вона тебе деньги, возьми да купи». И отряд всегда во долгу накануне ней вслед сие благодеяние.

Он говорит до сей времени быстрее да быстрее, для шее у него набухли жилы. Кончил; на отделении покойная тишина. Не слышу ничего, всего лишь вместе с тихим шуршанием вращается грубо кассета – наверно, пишут совершенно для магнитофон.

Хардинг озирается, видит, в чем дело? постоянно наблюдают из-за ним, да выдавливает изо себя смех. Звук такой, по образу как бы нагель выдирают изо свежей сосновой доски: иии-иии-иии. Не может остановиться. Заламывает руки, равно как муха, да жмурит ставни с сего ужасного визга. Но встать безвыгодный может. Смех по сию пору пронзительней равным образом пронзительней, равно наконец, всхлипнув, Хардинг опускает голову в ладони.

– Сука, сука, сука, – шепчет некто чрез зубы.

Макмерфи зажигает до этого времени одну сигарету равным образом протягивает ему; Хардинг беретик ее, безвыгодный говоря ни слова. Макмерфи все еще рассматривает рыло Хардинга, удивленно, озадаченно, во вкусе так сказать видит ряшка человека начальный однова во жизни. Он смотрит, Хардинг дергается равным образом трепыхается ранее протяжнее да наконец-то поднимает рожа вместе с ладоней.

– Вы целое в точности сказали, – начинает Хардинг. И обводит взглядом других пациентов. Все наблюдают следовать ним. – Никто пока что отнюдь не осмеливался произносить сие вслух, однако пропал середь нас человека, некоторый думал бы по-другому, относился бы безвыгодный так, как бы вы, – да для ней равно ко этой лавочке, – безграмотный таил бы тех а чувств во своей испуганной душонке.

Макмерфи спрашивает, нахмурясь:

– А ась? сия шмакодявка, доктор? Он, может, туго соображает, однако видит а он, что такое? возлюбленная делает да наравне всеми крутит.

Хардинг по-деловому затягивается да говорит, выпуская дым:

– Доктор Спайви… В точности этакий же, в духе мы: несомненно сознает свою неполноценность. Это испуганный, отчаявшийся, неискусный кролик, возлюбленный вполне отнюдь не горазд вести отделением минуя помощи нашей девушка Гнусен равным образом понимает это. Скажу больше, симпатия понимает, аюшки? возлюбленный сие понял, равно напоминает ему рядом каждом удобном случае. Представьте себе, который достаточно ей откопать небольшую промах во записях или, например, на диаграммах, возлюбленная решительно тычет его тама носом.

– Правильно, – сие Чесвик подошел для Макмерфи, – тычет нас носом во наши ошибки.

– Почему спирт ее малограмотный выгонит?

– В этой больнице, – говорит Хардинг, – экстрасенс малограмотный имеет компетенция набирать равно увольнять. Это делает инспектор, а контролер – женщина, старинная желанная нашей обращение Гнусен; во тридцатые годы они служили сестрами во армии. Мы жертвы матриархата, союзник мой, равным образом медик этак а бессилен прежде этим, что какой приглянется с нас. Он знает, почто ей хватает сдернуть трубку от телефона, каковой висит у нее подо рукой, перезвонить инспектриссе да скинуть во разговоре, ну, скажем, который акушер делает избыток заказов получи и распишись метилпиперидин…

– Погоди, Хардинг, аз многогрешный вашей химии невыгодный понимаю.

– Метилпиперидин, доброжелатель мой, сие объединенный наркотик, развязный акклиматизация вдвойне быстрее, нежели героин. В книга числе равным образом у врачей.

– Эта шмакодявка? Наркоман?

– Ничего безграмотный знаю.

– А тут что такое? толку уличать его в…

– Вы неосторожно слушаете, моего друг. Она невыгодный обвиняет. Ей хватит намекнуть, не мудрствуя лукаво намекнуть, понимаете? Вы отнюдь не заметили сегодня? Подзывает человека ко двери поста, встает визави равно спрашивает, с какой радости у него подина кроватью нашли бумажную салфетку. Спрашивает, да только. И спирт уж чувствует себя лгуном, что такое? бы ни ответил. Если скажет, что такое? обтирал авторучку, возлюбленная говорит: «Понимаю, ручку» – а ежели у него насморк, возлюбленная говорит: «Понимаю, насморк» – кивнет своей аккуратной седоватый прической, улыбнется аккуратной улыбочкой, повернется, уйдет во стекляшку, а недугующий хорошенького понемножку не двигаться равным образом думать, в чем дело? а возлюбленный все делал этой салфеткой.

Хардинг паки начинает дрожать, равно плечища у него складываются.

– Нет. Обвинять ей незачем. Она гениальный человек намека. Вы слышали для сегодняшнем обсуждении, с тем возлюбленная на худой конец разок меня во чем-нибудь обвинила? А эффект такое, якобы меня обвинили закачаешься множестве пороков, на ревности равно паранойе, на том, зачем мы безграмотный могу расставить ноги жену, во странных сношениях из друзьями, на том, что такое? моя особа игриво держу сигарету, и, кажется, даже если на том, зачем средь ног у меня сносно нет, помимо клочка шерстки, вдобавок мягкой, шелковистой белесой шерстки! Холостильщица? О, вас ее недооцениваете!

Хардинг неожиданно умолкает, нагибается да обеими руками беретик вслед руку Макмерфи. Его харя во странном наклоне, оно заострилось, всегда изо красных равным образом серых углов, разбитая винная бутылка.

– Мир принадлежит сильным, мои друг! Ритуал нашего существования основан нате том, ась? влиятельный становится слабее, пожирая слабого. Мы должны впялиться правде во глаза. Так присутствовать должно, никак не будем со сим спорить. Мы должны наметать глаз достигать сие на правах постановление природы. Кролики приняли свою значение на ритуале да признали на волке сильнейшего. Кролик защищается тем, в чем дело? симпатия хитер, труслив равно увертлив, симпатия роет норы равно прячется, нет-нет да и поблизости волк. И сохраняется, выживает. Он знает свое место. Никогда никак не вступит вместе с волком во бой. Какой во этом смысл? Какой смысл?

Он отпускает руку Макмерфи, выпрямляется, закидывает ногу получи ногу, делает глубокую затяжку. Потом вынимает сигарету изо растянутого улыбкой рта да который раз смеется – иии-иии-иии, можно представить ухналь выдирают с доски.

– Мистер Макмерфи… Друг мой… Я никак не курица, мы кролик. Врач – кролик. Вот Чесвик – кролик, Билли Биббит – кролик. Все наш брат шелковица кролики разных возрастов да категорий да скачем – прыг-скок – за стране Уолта Диснея. Только поймите меня правильно, пишущий сии строки на этом месте отнюдь не потому, зачем ты да я кролики – кроликами ты да я были бы повсюду, – автор в этом месте потому, почто безвыгодный можем приладиться для нашему кроличьему положению. Нам нужен атомный волчище может статься сестры – с намерением знали свое место.

– Ты говоришь на правах дурак. Выходит, сложил лапки равно жди, доколь сия со голубыми волосами никак не уговорит тебя, ась? твоя милость кролик?

– Нет, отнюдь не возлюбленная меня уговорит. Я кроликом родился. Посмотрите держи меня. Сестра нужна ми лишь к того, чтоб пишущий эти строки был счастлив своей ролью.

– Какой ты, для черту, кролик?

– Уши видите? А равно как носик ерзает? И хвостик пуговкой?

– Ты говоришь что ненорма…

– Ненормальный? Какая проницательность.

– Иди твоя милость для черту, Хардинг, ваш покорнейший слуга никак не об этом. Не подобный ненормальный. В смысле… Черт, моя персона удивляюсь, до самого а вам по сию пору нормальные. Если меня спросить, ваша милость вничью отнюдь не похуже любого оглоеда из улицы…

– Ах видишь как, оглоеда со улицы.

– Да нет, понимаешь, ненормальные – на правах их на фильм показывают, ненормальных… А вас без труда смурные и… Вроде…

– Вроде кроликов, да?

– Ни качество никак не кролики! Какие, для лешему, кролики.

– Мистер Биббит, попрыгайте накануне мистером Макмерфи. Мистер Чесвик, покажите ему, кой вам пушистый.

У меня для глазах Билли Биббит да Чесвик превращаются во понурых белых кроликов, же им имей совесть уделывать то, ась? велел Хардинг.

– Ах, они стесняются, Макмерфи. Правда, мило? А может быть, им безвыгодный в области себя оттого, что-то они отнюдь не постояли ради друга. Может быть, они чувствуют себя виноватыми оттого, ась? их который раз вынудили возглавлять допрос. Не унывайте, друзья, вы не к чему стыдиться. Все шло, вроде надо. Кролику малограмотный приличествует выгораживать после сородича. Это было бы глупо. А ваш брат поступили резонно – трусливо, так разумно.

– Послушай, Хардинг, – говорит Чесвик.

– Нет, нет, Чесвик. Не сердись нате правду.

– Но послушай, было время, рано или поздно моя особа говорил оборона нашу гувернантка ведь же, в чем дело? Макмерфи.

– Да, да твоя милость говорил весть тихо, а следом взял приманка фразы назад. Ты равно как кролик, далеко не отворачивайся с правды. Поэтому ваш покорный слуга равным образом безграмотный во обиде получи тебя ради те вопросы, которые твоя милость задавал ми днесь держи собрании. Ты без затей исполнял свою роль. Если бы тебя вытащили возьми ковер, либо тебя, Билли, либо — либо тебя, Фредриксон, ваш покорнейший слуга нападал бы нате вы эдак а безжалостно, наравне вам для меня. Мы безграмотный должны кориться своего поведения: нам, мелким животным, таково да приличествует возглавлять себя.

Макмерфи поворачивается на кресле равно оглядывает острых.

– Не понял, с чего им безвыгодный надлежит стыдиться. Мне, например, показалось великоватый пакостью, что-нибудь они поперли получи тебя со ней заодно. Мне показалось, в чем дело? пишущий эти строки ещё на китайском лагере про пленных…

– Вот что, Макмерфи, – говорит Чесвик, – приколись! меня.

Макмерфи повернулся равным образом слушает, хотя Чесвик далеко не продолжает. Чесвик никогда в жизни никак не продолжает – возлюбленный изо тех, которые поднимают внушительный шум, во вкусе лже- бросятся впереди всех, кричат «В атаку!», С побудьте здесь топают ногами получи месте, делают три шага равным образом останавливаются. Макмерфи, увидя, в духе дьявол скис по прошествии такого грозного начала, говорит:

– Прямо наравне во лагере у китайцев.

Хардинг поднимает руки, призывая для миру.

– Нет, нет, нет, сие неправильно. Не осуждайте нас, мои друг. Нет. Наоборот…

Снова вижу во глазах у Хардинга хитроумный горячечный блеск; думаю, почто не откладывая засмеется, же дьявол лишь вынимает из рта сигарету да указывает ею держи Макмерфи – на его руке возлюбленная будто до этого времени одним тонким белым пальцем, дымящимся для конце.

– …И вы, Макмерфи, возле во всех отношениях вашем ковбойском фанфаронстве да ярмарочной удали, вас также подина этой грубой оболочкой – эдакий но пушистый, мягонький кролик, как бы мы.

– Ага, точно. Длинноухий. Интересно, благодаря этому а сие моя особа кролик? Потому что такое? психопат? Потому почто дерусь иначе говоря в силу того что в чем дело? кобель? Кобель – поэтому, наверное? Ну, это, трах-трах, извините во горячах. Ага, наверно, потому-то ваш покорный слуга кролик…

– Постойте. Боюсь, вас подняли вопрос, тот или другой требует некоторого размышления. Кролики известны этой склонностью, правда? Можно сказать, позорно известны. Да. Хм. Во всяком случае упомянутое вами подробность без затей показывает, который вас – здоровый, энергический равно полновесный кролик, на в таком случае время, что ты да я аж на этом смысле никак не можем принимать в расчёт полноценными кроликами. Неудачные экземпляры – хилые, чахлые, слабые представители слабого народца. Кролики безо траха: жалкая категория.

– Постой секунду, твоя милость весь срок перевертываешь мои слова…

– Нет. Вы были правы. Помните, во всяком случае как ваш брат обратили наше напирать получай так место, куда как стремится хватать нас сестра? Вы невыгодный ошиблись. Здесь недостает человека, кто отнюдь не боялся бы, ась? дьявол теряет другими словами сделано потерял сии способности. Мы, смешные зверьки, никак не можем состоять самцами инда на мире кроликов, видишь прежде что наша сестра слабы равно неполноценны. Все. Мы, позволяется сказать, с кроликов кролики!

Он в который раз наклоняется вперед, равно эмфатический ворчливый смех, которого автор ждал, вырывается изо его рта, шуршалки порхают, рожа передергивается.

– Хардинг! Заткни хлебало!

Это – что пощечина. Хардинг опешил, умолк со перекоситься улыбкой для раскрытых губах, шуршики его повисли во облаке табачного дыма. Так симпатия застывает получи секунду; попозже зеницы его суживаются во хитрые щелки, спирт скашивает их держи Макмерфи равным образом говорит беспричинно тихо, что такое? ми нельзя не нагнать щетку тесно для его стулу, `иначе неграмотный слышно.

– Друг… А вы… Может быть, равным образом волк.

– Ни принадлежность автор невыгодный волк, равно твоя милость безграмотный кролик. Тьфу, на жизни безвыгодный слышал такой…

– Рычите ваша милость решительно по-волчьи.

С шумом выдохнув, Макмерфи поворачивается для острым, которые обступили его кольцом.

– Слушайте, вы. Что от вами, дьявол возьми? Неужто вас такие ненормальные, почто считаете себя животными?

– Нет, – говорит Чесвик равным образом становится около вместе с Макмерфи. – Я – нет. Я безграмотный кролик, елки-палки.

– Молодец, Чесвик. А вы, остальные? Кончайте сие дело. Посмотрите для себя, поперед того договорились, в чем дело? бегаете с пятидесятилетней бабы. Да ась? возлюбленная вместе с вами сделает?

– Да, что? – Говорит Чесвик равным образом злобно оглядывает остальных.

– Высечь вы кнутом симпатия безграмотный может. Каленым железом испалить отнюдь не может. На дыбу повесить невыгодный может. Теперь получи настоящий подсчёт снедать законы – безвыгодный средние века. Да ни ложки возлюбленная из вами не…

– Т-т-ты видел, аюшки? возлюбленная м-м-может сделать! С-с-сегодня получай собрании. – Билли Биббит сбросил кроличью шкуру. Он наклоняется для Макмерфи, хочет произносить пока что что-то, получи и распишись губах у него слюна, ряшка красное. Потом поворачивается равно отходит. – А-а, б-б-бесполезно. Лучше п-п-покончить из собой.

Макмерфи кричит ему вслед:

– На собрании? Что ваш покорнейший слуга видел нате собрании? Ни строка ваш покорный слуга невыгодный видел, задала пару вопросов, правда равным образом вопросы-то легкие, вежливенькие. Вопросом голова безграмотный перебьешь, малограмотный дручина равно безвыгодный камень.

Билли оборачивается.

– Но к-к-как симпатия их задает…

– Ты во всяком случае оспаривать безграмотный обязан?

– Если н-н-не ответишь, симпатия улыбнется, сделает з-заметку на книжечке, а потом… Потом…

К Билли годится Сканлон.

– Если безграмотный отвечаешь получай ее вопросы, мак, сим самым твоя милость признался. Вот круглым счетом а тебя давят правительственные гады. И ни аза никак не сделаешь. Единственное, аюшки? допускается – взорвать, для свиньям, всегда сие хозяйство… Все взорвать.

– Ладно, возлюбленная задает тебе вопросительный знак – с какой радости твоя милость далеко не пошлешь ее ко черту?

– Да, – говорит Чесвик равным образом грозит кулаком, – шагом марш ее ко черту.

– Ну равным образом что-то из того, мак? Тогда возлюбленная тебе: «Почему вы приближенно расстроил то есть оный вопрос, больной Макмерфи?»

– А твоя милость вторично шагом марш ее для черту. Всех почесали для черту. Тебя а сей поры никак не бьют.

Острые столпились округ него. Теперь отвечает Фредриксон:

– Ладно, послал ее, а тебя запишут на потенциально агрессивные равным образом отправят вверх на буйное отделение. Со мной беспричинно было. Три раза. Этих несчастных дураков инда во киноискусство до воскресеньям отнюдь не водят. У них аж телевизора нет.

– Да, муж друг, а разве враждебные проявления, такие, равно как посылание ко черту, продолжаются, ваш брат держи очереди на шоковый шалман, а может быть, равным образом кой-куда подальше, ко хирургам, на…

– Стой, Хардинг, говорил но автор этих строк тебе, автор этих строк вашей музыки далеко не знаю.

– Шоковый шалман, мистер Макмерфи, сие жаргонное номинация аппарата эшт – электрошоковой терапии. Аппарат, позволительно сказать, выполняет работу снотворной таблетки, электрического стула равным образом дыбы. Это ловкая шкалик процедура, простая, беда короткая, однако дальнейший раз в год по обещанию тама миздрюшка никак не хочет. Никто.

– А который со временем делают?

– Пристегивают для столу на форме креста, во вкусе сие ни смешно, лишь чем терний у вам веночек с электрических искр. К голове от обоих сторон подключают провода. Жик! На пятерка центов электроэнергии на мозг, равным образом ваша милость подверглись сразу лечению да наказанию вслед ваши враждебные «Иди для черту», а мало того с шести часов накануне трех дней, во зависимости с вашей конституции, ни у кого малограмотный будете срывать около ногами. А вернувшись на себя, вас пока что порядочно дней пребываете на состоянии дезориентированности. Вы далеко не можете логично думать. Многого малограмотный можете вспомнить. Если получи и распишись процедуры невыгодный скупятся, человека позволительно обратить на что-то вроде мистера Элвиса, которого вас видите у стены. В число пяточек парение – слюнявый недоделыш от недержанием. Или на бесполезный организм, что ест, испражняется равно кричит «На … жену!» Вроде Ракли. Или взгляните нате вождя швабру близко вместе с вами, обнимающего свою тезку.

Отходить время идти на покой – Хардинг показал в меня сигаретой. Делаю вид, что-то ни ложки малограмотный заметил. Подметаю.

– Я слышал, что такое? бездна планирование назад, от случая к случаю электрошок был во моде, фельдмаршал получил их сильнее двухсот. Вообразите, вроде сие скажется в сознании, равно вне того расстроенном. Взгляните держи него: исполин уборщик. Перед вами стержневой американец, двухметровая подметальная машина, которая шарахается ото собственной тени. Вот нежели нам угрожают, муж друг.

Макмерфи смотрит получай меня, впоследствии поворачивается ко Хардингу.

– Слушай, что ваш брат сие терпите? А зачем сие ради парашу здесь уролог пустил относительно демократические порядки? Почему неграмотный устроите голосование?

Хардинг улыбается ему равным образом безграмотный впопыхах затягивается сигаретой.

– Против почему голосовать, муж друг? Чтобы сеструччо лишше невыгодный имела полномочия задавать вопросы для групповом собрании? Чтобы симпатия возьми нас в большинстве случаев эдак никак не смотрела? Скажите мне, Макмерфи, навстречу аюшки? голосовать?

– Черт, какая разница? Голосуйте напротив аюшки? угодно. Неужели непонятно: вас следует один раз показать, в чем дело? ваша милость уже безграмотный всю безумство храбрых растеряли. Неужели непонятно: нельзя, в надежде симпатия села вас получай голову. Посмотрите нате себя: говоришь, командир шарахается ото собственной тени, а мы эдакий напуганной компании, равно как ваша, отродясь отнюдь не видел.

– Я отнюдь не боюсь! – Говорит Чесвик.

– Ты, может, равным образом нет, браток, а остальным крайне инда клюв выявить равным образом засмеяться. Знаешь, нежели меня зараз удивила ваша больница? Тем, в чем дело? ни одна собака далеко не смеется. С тех пор, на правах ваш покорнейший слуга перешагнул порог, моя персона ни разу безграмотный слышал нормального смеха, твоя милость понял? Кто улыбаться разучился, оный опору потерял. Если старец позволил женщине выслать себя накануне того, что такое? малограмотный может свыше смеяться, дьявол упустил одинокий изо главных своих козырей. И невыгодный успеешь оглянуться, возлюбленный еще думает, что такое? симпатия забористей его, и…

– Ага. Кажется, выше- кореш начинает смекать, братцы кролики. Скажите, мистер Макмерфи, в качестве кого изобразить женщине, кто такой изо вам главный, – за исключением того, с тем греготать по-над ней? Как выказать ей, который ирод горы? Такой человек, по образу вы, обязан узнавать ответ. Лупить а ее неграмотный будете, правда? А так возлюбленная вызовет полицию. Беситься равно говорить громко для нее неграмотный будете: симпатия победит тем, аюшки? способен прямо уговаривать своего большого сердитого мальчика: «Мой микроскопичный раскапризничался, а?» Неужели неграмотный покажется глуповатым ваш статный негодование на пороге таким утешением? Так что, видите, выше- друг, всегда почти не так, в качестве кого ваша сестра сказали: у сильный пол лакомиться только что одно действенное кортик напересечку чудища современного матриархата, да сие вовсе неграмотный смех. Единственное оружие, да со каждым годом во нашем сверхискушенном, мотивационно обследуемом обществе совершенно лишше равно значительнее людей узнают, что произвести сие снаряжение бессильным равно выиграть тех, который до тех пор был победителем…

– Ну, твоя милость разошелся, Хардинг, – говорит Макмерфи.

– …И ваш брат думаете, который рядом всех ваших прославленных психопатических доблестях ваша милость можете результативно употребить сие кортик наперерез кому/чему нашей властительницы? Думаете, что-то сможете приложить его насупротив девушка Гнусен? Когда бы ведь ни было?

Широким жестом спирт указывает для неподвижный ящик. Все головы поворачиваются туда. Она там, смотрит сквозь стекло, записывает безвыездно в потайной маг – сейчас придумывает возможность через этого.

Сестра видит, в чем дело? постоянно повернулись ко ней, кивает, да они отворачиваются. Макмерфи снимает шапочку да запускает обе шуршики на рыжие волосы. Теперь безвыездно смотрят получай него: ждут, наравне спирт ответит, равно некто понимает это. Чувствует, сколько попался во какую-то ловушку. Надевает шапку, трет швы получи и распишись носу.

– Ну, буде твоя милость спрашиваешь, смогу ли автор этих строк отколупнуть старую стервятницу, в таком случае нет, сие навряд ли…

– А тем малограмотный менее возлюбленная недурна собой, Макмерфи. Лицо интересное, равно мирово сохранилась. И невзирая в совершенно старания утаить грудь, вопреки возьми официальное обмундирование, наш брат видим, что-то основательно выдающееся. В молодости она, наверное, была красивой женщиной. И что ни говори – рассуждая умозрительно, могли бы ваша сестра сие сделать, хоть буде бы симпатия отнюдь не была старой, была молода равным образом прекрасна, вроде Елена?

– Елену неграмотный знаю, так пупок развяжется твоя милость гнешь, понял. И твоя милость прав, ей-богу. С этой старой обледенелой мордой моя особа нуль бы невыгодный мог, до скорого свидания симпатия красивая, равно как Мэрилин Монро.

– То-то. Она победила.

И все. Хардинг откидывается назад, равным образом острые ждут, почто скажет Макмерфи. Макмерфи видит, аюшки? его загнали на угол. С один момент возлюбленный смотрит нате их лица, дальше пожимает плечами равно встает со стула.

– Ну равно сатана со ней, ми ото сего ни зной ни холодно.

– Вот видите, ни палящий зной ни холодно.

– Не желаю, демон возьми, с тем старуха ворожея угостила меня тремя тысячами вольт. Тем побольше равно удовольствия затем никакого, так, с спортивного интереса.

– Вот именно.

Хардинг победил на споре, же ни одной души сие невыгодный радует. Макмерфи зацепил большими пальцами карманы да пробует засмеяться.

– Нет, ребята, развязка у нас один, равно дешёвый быть подле яйцерезке никак не согласен.

Все улыбаются потом вслед ним, однако особого веселья нет. Я рад, аюшки? Макмерфи себя держи уме равным образом его отнюдь не втравят во историю, которая плохо кончится, а ми понятно, почто чувствуют остальные: ми самому невесело. Макмерфи вновь закуривает. Никто отнюдь не сдвинулся со места, всё-таки стоят округ него равно стесненно улыбаются. Макмерфи сызнова трет нос, отворачивается через больных, смотрит назад, бери сестру, равным образом прикусывает губу.

– Но твоя милость говоришь… Она отнюдь не может послать на ту палату, на срок отнюдь не доведет тебя? Пока твоя милость неграмотный стал закидываться, гнуть ее, атаковать стекла равно эдак далее?

– Да, лишь тогда?

– Нет, твоя милость согласно правилам говоришь? Потому сколько у меня появилась мыслишка, наравне вам здесь чуток ощипать. Только сгнить наравне фраер малограмотный хочу. Я с праздник дыры еле-еле выбрался; с огня несомненно во огнь невыгодный получилось бы.

– Совершенно точно. Пока вас далеко не сделаете вещь во самом деле достойное буйного выделения иначе говоря эш, симпатия бессильна. Если склифосовский характера равно невыгодный дадите себя раздразнить, возлюбленная ни ложки неграмотный сделает.

– Значит, разве буду мирово себя руководить равным образом малограмотный буду лаяться ее…

– И оскорблять санитаров.

– …И обложить санитаров да вместе скандалить, симпатия ми ничто далеко не сделает?

– Да, сие взгляды на жизнь нашей игры. Конечно, выигрывает издревле возлюбленная – всегда, мои друг. Сама симпатия неуязвима, равно быть том, ась? сезон работает получи и распишись нее, симпатия может вскосматить любого. Вот благодаря чего ее считают во больнице лучшей сестрой да дали ей такую власть: возлюбленная художник арендовать покровы вместе с трепещущего либидо…

– Плевал автор этих строк в это. Мне чисто который желательно знать: могу пишущий эти строки минус опаски сымпровизировать из ней на эту игру? Если моя особа буду шелковый, так за какого-нибудь тама намека симпатия безвыгодный взовьется равно малограмотный отправит меня в лепиздрический стул?

– Пока ваша сестра владеете собой, ваша сестра во безопасности. Пока вас невыгодный сорветесь равным образом безграмотный дадите ей реальный мотив спросить на вам узды на виде буйного выделения иначе целительных благ электрошока, ваш брат на безопасности. Но сие требует предварительно общем самообладания. А вы? С вашими рыжими волосами равным образом черным послужным списком? Не тешьте себя иллюзиями.

– Хорошо. Ладно. – Макмерфи потирает руки. – Вот почто пишущий эти строки думаю. Вы, чудаки, кажется, думаете, сколько симпатия у вы неуклонно чемпионка. Прямо – что твоя милость ее назвал? – Ага, неуязвимая женщина. Интересно знать, как много с вам круглым счетом нерушимо уверены во ней, что такое? готовы снабдить нате нее денежку?

– Так нерушимо уверены?..

– Ну да, пишущий эти строки говорю: кто такой изо вас, жучки, хочет приглядеть у меня пятерку, которой аз многогрешный уверен вслед за то, ась? сумею предварительно конца недели опостынуть эту бабу, а симпатия меня невыгодный достанет? Через неделю возлюбленная у меня получи стену полезет; невыгодный сумею – денежка ваши.

– Предлагаете такого склада спор? – Чесвик переминается от уходим получай ногу равным образом потирает руки, на правах Макмерфи.

– Да, такой.

Хардинг равным образом до этого времени двое-трое говорят, что-нибудь им непонятно.

– Очень просто. Ничего тутовник несть благородного равно сложного. Я люблю играть. И люблю выигрывать. И думаю, в чем дело? после этого моя персона выиграю, так? В пендлтоне дошло вплоть до того, сколько ребята получи цент малограмотный хотели со мной дебатировать – беспричинно пишущий эти строки у них выигрывал. Между прочим, автор поелику вновь семо устроился, что такое? ми нужны были свежие лопухи. Скажу вам: поначалу нежели наладиться сюда, мы что-нибудь узнал насчет вашу лавочку. Чуть ли безвыгодный средина с вы получает пособие, три-четыре сотни во месяц, равно копейка токмо пылятся, истереть их невыгодный нате что. Я решил сим погреть руку и, может быть, одну крошку скрасить бытие равным образом себя да вам. Морочить вам никак не буду. Я играющий равно сыгрывать далеко не привык. И мы никогда безграмотный видел бабы, с тем была большим мужиком, нежели я. Неважно, сгодится симпатия к меня или — или нет. На нее, может, времена работает, зато у меня вдоволь давнёшенько место везения.

Он стаскивает шапочку, раскручивает ее держи пальце равно из легкостью ловит с тылу разный рукой.

– И уже одно: моя особа после этого потому, что-нибудь самопроизвольно приблизительно устроил, ибо просто-напросто, сколько тогда лучше, нежели на колонии. Сумасшедшим ваш покорный слуга ввек далеко не был, в соответствии с крайней мере после на лицо сего никак не замечал. Сестра ваша думает по-другому; возлюбленная неграмотный ожидает, ась? ей попадется душа из таким быстрым умом, равно как я. Вот такого склада у меня козырь. Поэтому автор говорю: пятерку на брата с вас, ежели автор этих строк ради неделю невыгодный насыплю ей соли бери хвост.

– Я во всяком случае безграмотный совсем…

– Вот так. Соли сверху хвост, перцу подина нос. Доведу ее. Так укатаю, в чем дело? возлюбленная у меня лопнет согласно швам равным образом покажет вас взять хоть разок, что-нибудь симпатия малограмотный такая непобедимая, в духе ваша сестра думаете. За неделю. А выиграл ваш покорный слуга либо нет, разбирать будешь ты.

Хардинг достает сангина равно записывает вещь во картежном блокноте.

– Вот. Доверенность получи червон долларов изо моих денег, которые пылятся в этом месте на фонде. Готов заплатить вдвое, выше- друг, лишь только бы узнать такое неслыханное чудо.

Макмерфи смотрит держи паспарту да складывает его.

– Кто единаче будь по-вашему выплатить следовать это?

Острые выстраиваются во хвост для блокноту. Он беретка листки равным образом складывает получай ладони, прижимая загрубелым большим пальцем. Пачечка получи и распишись ладони растет. Он оглядывает спорщиков.

– Доверяете ми беречь расписки?

– Думаю, автор сих строк вничью отнюдь не рискуем, – отвечает Хардинг. – В ближайшее срок вам никуда с нас безвыгодный денетесь.

Однажды на рождество, согласно правилам во полночь, во прежнем отделении плита из грохотом распахивается да входит бородатенький толстяк вместе с красными через холода веками равным образом вишневым носом. Черные санитары поймали его на коридоре лучами фонариков. Я вижу, ась? дьявол огульно опутан мишурой, которую развесил кругом настоящий согласно связям от общественностью, спотыкается через нее во темноте. Он заслоняет красные иллюминаторы через лучей равным образом сосет усы.

– Хо-хо-хо, – говорит он. – Я бы не без; удовольствием остался, только полагается бежать. Понимаете, бог плотное расписание. Хо-хо. Тороплюсь…

Санитары надвигаются от фонариками. Его держали на этом месте полдюжины лет, доколь никак не выпустили – бритого, тощего, по образу палка.

Простым поворотом регулятора нате металлический двери старшая сеструччо может выпускать стенные время от такого типа скоростью, наравне ей надо: захотелось ей остановить жизнь, симпатия пускает их быстрее, равным образом стрелки вертятся сверху циферблате, в качестве кого спицы во колесе. В окнах-экранах – быстрые смены освещения, утро, день, Морана – сил блистает своим отсутствием до чего мелькают земля да темнота, равно до этого времени носятся наравне угорелые, чтоб спелый после фальшивым временем; страшная толкучка помывок, завтраков, приемов у врача, обедов, лекарств равным образом десятиминутных ночей, где-то что такое? чуть-чуть успеваешь створить глаза, на правах мир на спальне орет: вставай равно снова-здорово крутись, по образу белочка во колесе, пробегай расписание целого дня раз в год по обещанию согласно двадцать во час, до того времени как старшая медсестра неграмотный увидит, что такое? безвыездно ранее нате пределе, равным образом сбросит газ, сбавит резвость сверху своем задающем циферблате, – по образу личиной клоп баловался из кинопроектором, да в конечном счете ему поперек середыша вкруг себя взирать очами фильм, распущенный во цифра разок быстрее, получается жалобно с сего дурацкого мельтешения равным образом насекомого писка голосов, да возлюбленный пустил пленку со нормальной скоростью.

Она любит запустить прыть во те дни, например, когда-когда тебя навещают сиречь когда-никогда передают встречь ветеранов изо Портленда – словом, рано или поздно неймется оттянуть равным образом распялить удовольствие. Вот туточки возлюбленная охватывает получи безраздельный ход.

На чаще – наоборот, замедляет. Ставит сигнализатор нате «стоп» равно замораживает соль получи и распишись экране, с целью оно неделями малограмотный двигалось из места, дай тебе далеко не шелохнулся его отзвук ни для древесном листе, ни нате пажитный травинке. Стрелки часов уперлись во минуя двух минут три, да симпатия довольно придерживать их там, ноне наш брат безвыгодный рассыплемся на прах. Сидишь тяжелый равно невыгодный можешь пошевелиться, далеко не можешь быть нате ногах да пройтись, воеже рассеять кровь, глотнуть безвыгодный можешь, казаться отнюдь не можешь. Только глазищи сызнова двигаются, да замечать ими нечего, в дополнение окаменевших острых во другом конце комнаты, которые смотрят доброжелатель возьми друга, решая, кому ходить. Старый хроник, выше- сосед, мертв седьмой табель да пригнивает ко стулу. А случается, наместо тумана возлюбленная пускает во отдушины бесспорный синтетический газ, равным образом постоянно во палате затвердевает, при случае некто превращается во пластик.

Бог знает, как я в такой мере сидим.

Потом возлюбленная понемногу отпускает регулятор, равно сие единаче хуже. Мертвую остановку ми полегчало выдержать, нежели сиропно-медленное течение обрезки Сканлона на другом конце комнаты – у него три дня уходит получи и распишись то, в надежде выложить карту. Мои чухалка втягивают плотный пластмассовый атмосфера не без; таким трудом, что лже- возлюбленный проходит вследствие игольное ушко. Я пытаюсь вступить в брак на уборную равно чувствую, сколько завален тоннами песка, жму уринозный пузырь, непостоянно деньги искры никак не затрещат у меня бери лбу.

Напрягаю отдельный мускул, воеже возничь со стула равным образом уродиться на уборную, тужусь накануне дрожи во руках равным образом ногах, вплоть до зубый боли. Силюсь, силюсь равным образом отрываю гузно ото кожаного сиденья получай какие-нибудь полсантиметра. И падаю обратно, сдаюсь – течет в области левой ноге, почти током огненный солдафонский провод, через него срабатывают унизительные звонки, сирены, мигалки, до сей времени кричат равно бегают вокруг, да старшие черные санитары, разбрасывая толпу слева да направо, наедине бросаются ко мне, размахивают страшными космами медной проволоки, которые трещат равным образом сыплют искрами, замыкаясь через воды.

Отдыхаем да мы не без; тобой с сего управления временем, пожалуй, всего-навсего на тумане; в этом случае пора ни аза безграмотный значит. Оно теряется во тумане, по образу совершенно остальное. (Сегодня глубокий облако на филиал ни разу малограмотный давали – из тех пор по образу пришел Макмерфи. Если бы стали туманить, несомненно заревел бы, на правах бык.)

Когда сносно другого малограмотный происходит, нас донимают туманом да штуками со временем, только нынче хоть сколько-нибудь произошло: потом бритья ни того, ни другого невыгодный устраивали. После обеда по сию пору соглашаться во вкусе соответственно писаному. Когда заступает вторая смена, пора показывают цифра тридцать, что полагается. Старшая милосердная сестра отпускает санитаров равным образом на свежий раз в год по обещанию оглядывает отделение. Она вытаскивает изо сине-стального узла чёлка в затылке длинную серебряную булавку, снимает белую шапочку равным образом бережно кладет во картонную коробку (в коробке шарики нафталина), позже заново вгоняет булавку на волосы.

Вижу, как бы возлюбленная прощается из-за стеклом. Она дает сменщице, маленькой сестре от родимым пятном, записку; затем протягивает руку ко пульту сверху непреклонный двери, заключает динамик во денной комнате: «До свидания, мальчики. Ведите себя». И пускает музыку звонче прежнего. Потерла внутренней окольным путем запястья свое окно; брезгливая гримаса показывает заступившему нате вахта толстому черному санитару: займись им, нонче отнюдь не поздно, – равным образом безвыгодный успела возлюбленная запереть после внешне калитка отделения, некто уж орудует затем полотенцем.

Аппаратура на стенах свищет, вздыхает, убавляет обороты.

Потом прежде отбоя наш брат едим, моемся на душе да сызнова сидим во денной комнате. Старик бластик, первопрестольный овощ, держится ради брюшко да стонет. Джордж (санитары зовут его рукомойник) моет пакши на фонтанчике интересах питья. Острые сидят, играют во игра в карты равно таскают от места бери простор телевизор, куда как позволяет шнур, пробуют произвести хорошую картинку.

Громкоговорители во потолке до этого времени единаче играют музыку. Музыку эту передают безвыгодный соответственно радио, во благодаря тому кто в отсутствии помех с аппаратуры на стенах. Музыка так тому и быть из поста, симпатия записана для немаленький бобине, всю пленку автор знаем наизусть, равно сам черт ее поуже малограмотный слушает, опричь новеньких слыхать Макмерфи. Он покамест безграмотный привык. Он играет во задница получи сигареты, а громкоговоритель – стоймя надо картежным столом. Шапочку возлюбленный натянул под получи и распишись паяльник и, ради вкусить приманка карты, задирает голову да смотрит из-под нее. Он говорит, никак не вынимая сигареты из рта, помню, эдак говорил сам аукционер сверху скотной ярмарке на даллз-сити.

– …Эге-ге-гей, давайте, давайте, – говорит некто быстро, пронзительно, – пишущий эти строки слушаю вас, пижоны. Просим другими словами мимо проносим? Просим, говоришь? Так, так, так, десяткой кверху, равно мальчуга вновь просит. Скажи сверху милость. Получай себя получай чай, плохо твое дело, один раз восемь, доктора просим. Единожды девять, акушер едет. Получай равным образом ты, Сканлон, равно здорово бы какой дурилка во парнике у сестры привернул эту собачью музыку! Уй! Хардинг, каста уловка табель да найт играет? В жизни безграмотный слышал такого сумасшедшего грохота.

Хардинг смотрит получи него из недоумением.

– О каком положительно шуме ваша милость говорите, мистер Макмерфи?

– Об этом собачьем радио. Ух! Как моя персона пришел утром, из тех пор играет. Только далеко не заливай мне, что такое? твоя милость его никак не слышишь.

Хардинг поворачивает слух для потолку.

– А-а, да, сие что-то около называемая музыка. Нет, мы, видать слышим ее, при случае сосредоточимся, только чай равным образом биение свое не возбраняется услышать, если бы усильно сосредоточиться. – Он из улыбкой смотрит получай Макмерфи. – Понимаете, мои друг, сие проигрывается запись. Радио автор редко когда слышим. Последние известия неграмотный во всякое время оказывают лечебное действие. А да мы вместе с тобой слышали эту учет столько раз, зачем симпатия легко отнюдь не задевает слуха, эскизно в такой мере же, как бы отнюдь не слышит шума человек, трахающийся у водопада. Если бы ваша милость жили у водопада, наравне думаете, ваш брат бы долготно его слышали?

(Я прежде этих пор слышу голоса водопада бери колумбии, денно и нощно буду слышать… Всегда… Слышу, вроде гикнул Чарли Медвежий Живот, при случае ударил острогой большую чавычу, плеск рыбины во воде, неумолкаемый голых детей возьми берегу, женщин у сушильни… Вон от каких пор.)

– И возлюбленная у них до этого времени время, по образу водопад? – Спрашивает Макмерфи.

– Когда спим – нет, – говорит Чесвик, – а постоянно остальное промежуток времени играет.

– Да пойдемте они. Сейчас скажу черному, ради выключил, а так получит!

Он поднимается, Хардинг трогает его вслед за руку.

– Друг мой, прямо такое заявка расценивают в качестве кого агрессивное. Вам неграмотный терпится оказаться в проигрыше спор?

Макмерфи смотрит в него.

– Вот как, значит? Давит в мозги? Прищемляет?

– Именно.

Макмерфи медлительно опускается получи и распишись мебель равным образом говорит:

– Хреновина какая-то.

Хардинг оглядывает других острых около картежного стола.

– Джентльмены, аз многогрешный еще замечаю во нашем рыжеволосом задире до смерти негероический уменьшение киноковбойского стоицизма.

Улыбаясь, смотрит нате Макмерфи сквозь стол. Макмерфи кивает ему, дальше задирает голову, с тем подмигнуть, равно слюнит важный палец.

– Ага, отечественный лектор Хардинг, похоже, начал заноситься. Выиграл партию-другую да поуже дерет нос. Так, так, так, во дьявол сидит двойкой кверху, а видишь связка «Мальборо» показывает, что-то возлюбленный пас. Ого, симпатия аж ставит, ладненько, профессор, во тебе тройка, симпатия хочет еще, на снова двойку, набираем аж пять, профессор? Будешь удваивать, не в таком случае — не то сыграем скромненько? Еще одна штабель говорит: сдваивать малограмотный будем. Так, так, так, ученый сравнивает, однако понятно, рукоделие швах, один раз восемь, равным образом лектор получай бобах…

Из кинетика – новая песня, громкая, от лязгом, целый ряд аккордеона. Макмерфи глянул получай громкоговоритель равным образом замолол звонче прежнего, малограмотный уступает ему:

– …Эге-гей, следующий, нечистый дух возьми, берешь либо ужотко плывешь… Опа, держи…

И эдак – предварительно девяти тридцати, рано или поздно погасили свет.

Я бы наблюдал после игрой Макмерфи всю нокаут – в качестве кого некто сдает, болтает, заманивает их, доводит поперед того, зачем они ранее готовы бросить, затем уступает партию либо — либо две, чтоб заставить вернуться им уверенность, равным образом руки чешутся дальше. Водан раз в год по обещанию нет слов миг перекура дьявол отвалился с со стулом назад, закинул цыпки ради голову равно сказал:

– В нежели причина хорошего афериста – возлюбленный соображает, аюшки? пижону желательно да во вкусе привести пижону, аюшки? симпатия сие получает. Я сие понял, когда-никогда работал сезон нате разъездных аттракционах. Подходит ко тебе фраер, твоя милость щупаешь его глазами да говоришь: «Ага, гляди текущий хочет вдумываться насчет себя, аюшки? никому отнюдь не даст спуску». И всякий раз, в некоторых случаях твоя милость обдурил его равным образом дьявол в тебя рявкает, твоя милость пугаешься прежде смерти, дрожишь, на правах заяц, равно говоришь ему: «Ради бога, уважаемый, никак не волнуйтесь. Следующая усилие из-за отечественный счет, уважаемый». И что другой получаете то, сколько вас надо.

Он наклоняется вперед, равным образом передние ножки стула со стуком встают бери пол. Он беретка колоду, не без; треском пропускает около большим пальцем, выравнивает в рассуждении стол, слюнит двойка пальца.

– Про вы же, фраера, ваш покорнейший слуга понял, зачем вы нужна магнит во виде большого банка. Вот вас цифра беленьких сверху кон. Эге-гей, поехали, кому страшно, может безвыгодный смотреть…

Он закидывает голову равным образом хохочет, глядя, в духе они торопятся совершать ставки.

Этот гогот гремел во комнате вполне вечер, и, сдавая карты, возлюбленный болтал равно сыпал прибаутками, старался развлечь игроков. Но они боялись передать себя волю: сыздавна отвыкли. Тогда некто перестал развеселять их да начал делать ход серьезно. Раза неудовлетворительно они отбирали у него банк, однако возлюбленный после этого а откупал его alias отыгрывал, да штабеля сигарет за обе стороны ото него росли равно росли.

Потом, на пороге самым отбоем, симпатия стал проигрывать, дал им постоянно сыграть где-то быстро, что-то они да забыли по отношению проигрышах. Он расплачивается последними двумя сигаретами, кладет колоду, со вздохом откидывается назад, сдвигает не без; зеницы шапочку, развлечение окончена.

– Ну, уважаемые, что говорится, одну каплю выиграл, остальное проиграл. – Очень нерадостно качает головой. – Не знаю… В отверстие автор постоянно был специалист, но, видно, вы, ребята, преувеличенно востры ради меня. У вам какие-то жуткие уловки, человеку стоймя малограмотный терпится представить завтрашний день из такими арапами бери живые деньги.

Он ни секунды никак не думает, зачем они клюнут держи это. Он дал им выиграть, равным образом постоянно мы, наблюдавшие вслед игрой, сие понимаем. Игроки также понимают. Но у тех, кто именно не откладывая сгребает для себя сигареты – неграмотный выигранные, а только лишь отыгранные, благодаря тому что что-нибудь сие не без; самого основные принципы были их сигареты, – у всех перед одного такая усмешечка для лице, во вкусе предлогом они самые ловкие шулеры бери Миссисипи.

Толстый санитар да санитар, которого зовут Гивер, выгоняют нас с денной комнаты равно начинают изолировать лампы ключиком в цепочке, да нежели густее полумрак во отделении, тем хлеще да резче становятся иллюминаторы у маленькой сестры не без; родимым пятном. Она на дверях стеклянного поста выдает ночные облатки, больные проходят очередью, да симпатия из всех сил старается отнюдь не спутать, кого нежели охотиться сегодня. Не смотрит даже, пупок развяжется льет воду. А отвлекает таково ее забота сей красно-желтый детинушка со отвратительным шрамом, на ужасной шапочке – симпатия приближается для ней. Она увидела, что-нибудь Макмерфи отходит с картежного стола во темной комнате, крутя мозолистыми пальцами часть шерсти, высунувшийся с расстегнутого гульфик лагерной рубашки, равным образом по части тому, в духе возлюбленная отпрянула, когда-когда симпатия подошел ко двери поста, ваш покорнейший слуга догадываюсь, что-то старшая сестра, наверно, ее предупредила. («Да, хуй тем, в духе обессилеть вас отделение, девушка Пилбоу, единаче одна деталь: новейший клиент – пошел прочь симпатия сидит, чтоб айда твоей здесь никак не было тот, со вульгарными рыжими баками равным образом рваной раной сверху лице, – у меня кушать целое основы полагать, зачем некто распаляющий маньяк».)

Макмерфи заметил, что такое? возлюбленная смотрит получи и распишись него большими испуганными глазами, отчего просовывает голову во портун поста равно на подписка улыбается ей широкой дружелюбной улыбкой. Она приходит во трепет равным образом роняет получи и распишись ногу графин из водой. Она вскрикивает, прыгает получи одной ноге, дергает рукой, да облатка, которую возлюбленная ми протягивала, вылетает с стаканчика непосредственно ей из-за ворот, туда, идеже родимое знак сбегает, в духе винная речка, на долину.

– Сестра, разрешите вас помочь.

И лапка цвета сырого мяса, все во шрамах да наколках, лезет на янус поста.

– Не входите! Со мной во отделении двум санитара!

Она скашивает ставни получай санитаров, однако они далеко, привязывают хроников для кроватям равным образом амором надвинуться сверху подспорье далеко не успеют. Макмерфи ухмыляется равным образом переворачивает ладоши – показывает, в чем дело? дьявол лишенный чего ножа. Она видит токмо неясный бескровный лоск мозолистой кожи.

– Сестра, моя особа ничто малограмотный хотел, просто…

– Не входите! Пациентам запрещено прорываться в… Ой, никак не входите, автор этих строк католичка! – И дергает цепочку получи и распишись шее так, что такое? крестик вылетает ради пазухи да выстреливает наверх пропавшей облаткой! Макмерфи взмахивает рукой преддверие самым ее носом. Она визжит, сует крестик во морда равным образом зажмуривается, можно подумать теперь ее оглоушат, равным образом круглым счетом замирает, белая, наравне бумага, коли невыгодный вычислять родимого пятна – а оно выходит снова темнее, примерно всосало на себя всю убиение с тела. Когда симпатия напоследок открывает глаза, напрямую накануне ними весь та но мозолистая сторона да сверху ней – красная облатка.

– …Поднять эту лейку, почто ваш брат уронили. – И подает противоположный рукой.

Воздух таким образом изо сестры со громким свистом. Она беретик у него графин.

– Спасибо. Спокойной ночи, спокойной ночи. – И закрывает дверца предварительно носом следующего, со облатками получай теперича все.

В спальне Макмерфи бросает облатку ми сверху постель.

– Хочешь кровный леденчик, вождь?

Я трясу головой, равно симпатия щелчком сбрасывает ее не без; кровати, так сказать сие вредное насекомое. Она скачет согласно полу равным образом трещит, вроде кузнечик. Макмерфи раздевается возьми ночь. Под рабочими брюками у него угольно-черные шелковые трусы, оптом покрытые большими белыми красноглазыми китами. Увидел, зачем автор этих строк смотрю в трусы, равно улыбается.

– Подарила одна студентка с Орегонского университета – вместе с литературного отделения, вождь. – Он щелкает по части животу резинкой. – Потому, говорит, что такое? автор этих строк символ.

Руки, шеища да мурло у него загорелые, по сию пору ягельник курчавыми оранжевыми волосами. На широких плечах наколки: сверху одном – «боевые ошейники» (ошейники, иначе говоря кожаные шеи – прозвища морских пехотинцев) равным образом дьявол со красным глазом, красными рогами да винтовкой «М-1», держи другом – полукольцом покерная комбинация, тузы равно восьмерки. Он кладет скатанную одежду для тумбочку вблизи от моей кроватью равно взбивает свою подушку. Кровать ему дали около со мной.

Залезает во шлямка равно говорит мне:

– Давай сверху боковую, а в таком случае прочь отсюда смоляной соглашаться вырубать свет. Оглядываюсь: будь по-твоему санитар Гивер, – скидываю туфли равно забираюсь во постель, равно как крата эпизодически симпатия подходит, ради привязать меня простыней напротив тела. Кончив со мной, спирт на заключительный крат оглядывает спальню, хихикает да гасит свет.

В спальне едва темно, только лишь земля вместе с поста во коридоре припорошил ее белым. Я различаю подле Макмерфи, возлюбленный дышит беспробудно равно ровно, конверт держи нем приподымается равно опадает. Дышит всегда медленней да медленней, равным образом ми кажется, сколько симпатия ранее спит. Потом вместе с его кровати доносится глухой гортанный звук, в духе личиной всхрапнула лошадь. Он безвыгодный спит равно вполголоса смеется по-над чем-то. Потом перестает гоготать да шепчет:

– Ну твоя милость равно встрепенулся, вождь, от случая к случаю автор сказал тебе, который черноволосый идет. А говорили, глухой.

Первый в один из дней вслед максимум времени пишущий эти строки лег храпеть помимо красной облатки (если прячусь, с целью никак не допускать ее, ночная инокиня не без; родимым пятном посылает возьми охоту из-за мной санитара Гивера, возлюбленный держит меня лучом фонаря, временно симпатия готовит шприц), оттого нет-нет да и проходит санитар со своим фонарем, прикидываюсь спящим.

Если принял красную облатку, твоя милость неграмотный без труда засыпаешь: твоя милость парализован сном и, сколько бы кругом тебя ни творилось, вырваться из объятий морфея малограмотный можешь. Потому они да дают ми облатку – во старом отделении ваш покорнейший слуга просыпался объединение ночам равным образом видел, какие злодейства они творят по-над спящими больными.

Лежу тихо, дышу медленно, жду, сколько будет. До что а темно, слышу, неспешно ходят после этого сверху резиновых подошвах; раза двойка заглядывают на спальню, светят получи каждого фонариком. Я со закрытыми глазами, невыгодный сплю. Слышу вопли сверху, изо буйного: уу-уу-уу-у – кого-то подключили пользу кого приема кодовых сигналов.

– Эх, пивка, что-то ли, Никс впереди длинная, – слышу, шепчет сам по части себе санитар другому. Резиновые подошвы упискивают для сестринскому посту, после холодильник. – Любишь пиво, мужской половой орган от родинкой? Ночь-то длинная.

Человек вверху замолк. Низкий плач машин на стенах по сию пору тише, тсс да сгуделся вовсе. Тишина во больнице – только лишь мягкий, войлочный рокот круглым счетом в отдалении во утробе дома, звук, которого моя персона вперед невыгодный замечал, – словно того, сколько слышишь под покровом ночи держи плотине большенный электростанции. Басовитая, неуемная, зверская мощь.

Толстый угольный санитар достаточно во коридоре, ми его видно, оглядывается около да хихикает. Медленно согласен ко двери на спальню, вытирает влажные серые ладони об подмышки. Свет со сестринского поста рисует его фигуру возьми стене спальни – большая, по образу слон, да становится меньше, рано или поздно возлюбленный годится для двери равным образом заглядывает ко нам. Опять хихикает, отпирает шкафчик от предохранителями у двери, лезет туда.

– О что-то около от, детки, спите крепко.

Поворачивает ручку, равно целый секс уходит из-под двери, идеже возлюбленный стоит, опускается вниз, вроде площадка во элеваторе!

Ничего невыгодный движется, опричь пола спальни, равно ты да я уплываем с стен, через двери равным образом окон чертог быстрым ходом – кровати, тумбочки равным образом остальное. Механизмы – наверно, зубчатые тачка равно зубчатые рельсы объединение во всем четырем углам шахты – смазаны вплоть до полной бесшумности. Слышу всего лишь респирация больных ей-ей рокот перед нами совершенно ближе. Свет изо двери вслед полкилометра с нас – токмо чуть капелька – осыпал стены шахты вверху тусклой пылью. Тускнеет, тускнеет, а дальше тридевятый блеяние доносится для нам, отражаясь через стен шахты: «Не входите!» – И полная темнота.

Пол ложится в какое-то твердое базис в глубину на земле равным образом из легким толчком останавливается. Кромешная тьма: простяга малограмотный дает ми вздохнуть. Отвязываю ее, равным образом во сие сезон пол, чуть-чуть дернувшись, трогается вперед. На каких-то роликах, мы их безграмотный слышу. Не слышу даже если дыхания соседей да сразу понимаю – сие рокот неощутимо стал таким громким, что такое? целое заглушает. Мы напрямую посередине его. Я сейчас драла ногтями проклятую простыню равно почитай отвязался, по образу предисловий все стена уходит поднимай равным образом открывает необъятный механический зал, которому не имеется ни конца ни края, а по мнению железным мостикам на отсветах пламени сотен доменных печей снуют потные, до самого пояса голые людишки от застывшими сонными лицами.

Все, почто вижу, выглядит так, как бы звучало, – что нутро громадной плотины. Огромные медные трубы уходят вверх, закачаешься тьму. Тянутся кабель для невидимым в отдалении трансформаторам. На по сию пору налипло смазка равно шлаковая пылеподавление – возьми моторы, муфты, генераторы, красные равно угольно-черные.

Все рабочий класс движутся одинаково, скользящей легкой походкой, плавными бросками. Никто никак не спешит. Он останавливается получай секунду, поворачивает регулятор, нажимает кнопку, заключает рубильник, искры ото контактов озаряют одну сторону его лица белым светом, по образу молния, равно симпатия бежит в будущем поднимай до стальным ступенькам, согласно шишковатому железному мостику – проходят товарищ мимо друга высунув язык равным образом вплотную, шлепнув мокрым вполуоборот что до промокший бок, во вкусе форель хвостом по мнению воде, вновь останавливается, высекает молнию изо другого выключателя, бежит дальше. Они мелькают со всех сторон, как хватит глаз, – сии картины-вспышки из неживыми сонными лицами рабочих.

Рабочий закрыл зеницы получи бегу равным образом упал на правах подкошенный; неуд его товарища, бежавшие мимо, хватают его равным образом возьми пошевеливай забрасывают вполуоборот на топку. Печь ухает огненным жаром, да слышу, по образу лопаются тысячи радиоламп, будто шагаешь по части полю со стручками. Этот гудение смешивается из рычанием равно лязгом остальных машин.

В нем слышен ритм, громовой пульс.

Пол спальни выезжает изо шахты во механический зал. Сразу вижу, в чем дело? надо нами подвесной питкарлодер что-то тех, которые в бойне, – коньки держи рельсах, с тем перемещать туши через холодильника для мяснику, безвыгодный особенно утруждаясь. Двое во брюках, белых рубашках из засученными рукавами да узких черных галстуках стоят по-над нашими кроватями, прислонясь для перилам железного мостика, разговаривают, жестикулируют, сигареты во длинных мундштуках рисуют огненные красные петли. Они разговаривают, так пустословие их тонут на размеренном грохоте зала. Водан щелкнул пальцами, да закадычный функционирующий замечательно поворачивается да подбегает ко нему. Тот показывает мундштуком нате одну с кроватей, трудящийся – проворно для стальному трапу, сбегает для нам, скрывается в лоне двумя трансформаторами, громадными, как бы картофельные погреба.

Появляется снова, тащит крюк, подвесочный ко потолочному рельсу, держась ради крюк, несется гигантскими шагами мимо моей кровати. И ревущая что-то около задница одновременно освещает его мурло напрямик потребно мной. Лицо красивое, грубое равно восковое, по образу маска, оно нуль безграмотный хочет. Я видел состояние таких лиц.

Подходит ко кровати, одной рукой пей — не хочу старого овоща бластика следовать пятку равно поднимает во воздух, равно как личиной бластик весит килограмма два; непохожий рукой наемный рабочий всаживает крючок лещадь пяточное сухожилие, равным образом старикан сделано висит книзу головой, его замшелое мурло разбухло, полноте страха, лупилки налиты немым ужасом. Он машет обеими руками равным образом свободной ногой, равно полы пижамы сваливаются ему получи и распишись голову. Рабочий полно пижамную куртку, комкает равным образом скручивает, наравне горловину мешка, подмывает тележку от подвешенным грузом ко мостику равным образом поднимает голову ко двоим на белых рубашках. Вотан вынимает скальпель с ножен бери поясе. К скальпелю приварена цепь. Он спускает скальпель рабочему, а разный финал рабство захлестывает следовать поручень, дай тебе наемный рабочий малограмотный убежал со оружием.

Рабочий беретик скальпель, одним движением взрезает бластика повдоль груди, равно старикан перестает биться. Я боюсь, что-то меня затошнит, хотя потрошки отнюдь не вываливаются, во вкусе ваш покорнейший слуга думал, рождение неграмотный течет – только лишь сыплется струей келп равным образом ржавчина, порой мелькнет проводок иначе стекляшка. Рабочий ранее объединение поколение на этой трухе, похожей получи и распишись окалину.

Где-то зад разевает пасть, слизывает кого-то.

Я хочу вскочить, пуститься да вызвать Макмерфи, Хардинга, всех, кого можно, только смысла нет. Растрясу кого-нибудь, а спирт скажет: неужели ты, шут ненормальный, ась? загоношился? Пожалуй, уже поможет рабочему казнить помощью повешение да меня нате такого типа крюк, скажет: а давай посмотрим, что-то у индейцев внутри.

Слышу присвистывающий студеный хоть выжми выдох туманной машины, первые струйки выползают из-под кровати Макмерфи. Даст бог, сообразит исчезнуть на тумане.

Слышу дурацкую болтовню, напоминает кого-то знакомого, крошку поворачиваюсь, так чтобы отнестись на другую сторону. Это голый сообразно связям от общественностью, личико набрякшее, больные до настоящий поры всякий раз спорят, с какой радости оно набрякло. «Я бы сказал, в чем дело? носит», – спорят они. «А моя персона скажу, нет; твоя милость когда-нибудь слышал, в надежде хам носил?» «Это да, же твоя милость когда-нибудь слышал ради такого мужика, что он?» Первый расстроенный пожимает плечами, кивает: «Интересный довод».

Сейчас возлюбленный раздет, возьми нем всего лишь длинная нижняя хэбушка со диковинными красными монограммами сверху маркоташки равным образом спине. И наконец-то моя персона вижу (рубашка чуточку задралась сзади, рано или поздно дьявол проходит мимо, глянув нате меня), в чем дело? симпатия на самом деле носит, зашнурован что-то около туго, сколько вот-вот, кажется, лопнет.

А ко корсету подвешено не без; пяток вяленых штучек, подвешены вслед волосы, в духе скальпы.

У него фляжка от чем-то, отпивает с нее – засветить гортань чтобы разговора, да сморкалка камфорная – эту некто подносит для носу, дай тебе переломать вонь. За ним трусит стая учительниц, студенток да круглым счетом далее. Они на синих фартуках, головы не без; кудрями равно заколками. Он ведет их да дает пояснения.

Вспомнил хоть сколько-нибудь смешное да прервал пояснения, глотает с фляжки, в надежде неграмотный хихикать. В сие эпоха одна его студентка в рассеянье оборачивается равно видит потрошеного хроника, каковой подвешен вслед за пятку. Она ахает да отскакивает. По связям от общественностью поворачивается, видит мертвечина равным образом бросается вперед, в надежде прокрутить его из-за бескостную руку. Студентка подалась ради ним, настороженно смотрит, только получи и распишись лице восторг.

– Видите? Видите? – Верещит, вращает глазами, перхает жидкостью изо фляжки – таковой его разбирает смех. Кажется, лопнет ото смеха.

Наконец задавил смех, по рукам в будущем по ряда машин, продолжает пояснения. Вдруг остановился да хлопнул себя по части лбу.

– Ах, вылетело с головы! – Бегом возвращается для подвешенному хронику, с тем положить себя в карман до нынешний поры единовластно пожива да прицепить ко корсету.

Направо равным образом ошуюю творятся такие а непотребные дела… Сумасшедшие, жуткие дела, такие глупые равным образом дикие, что-то безвыгодный заплачешь, да круглым счетом похожи получи и распишись правду, что такое? далеко не засмеешься… Но облако сделано густеет, не возбраняется лишше безграмотный смотреть. И неизвестный дергает меня после руку. Я еще знаю, что такое? произойдет: неизвестно кто вытащит меня изо тумана, равно наша сестра паки очутимся на палате, равно ни следа того, ась? творилось ночью, – а неравно буду таким дураком, сколько попытаюсь выболтать им об этом, они скажут: идиот, у тебя прямо был кошмар, никак не иногда таких диких вещей, вроде больший механический холл во недрах плотины, идеже людей кромсают рабочие-роботы.

Но буде безвыгодный бывает, что но их видишь?

Это мистер Теркл тащит меня из-за руку с тумана, трясет меня равно улыбается. Он говорит:

– Вам приснился бермудный сон, миста Бромден. – Он санитар, одинокий дежурит долгую ночную смену не без; одиннадцати поперед семи, благообразный черный со широкой сонной улыбкой да длинной шаткой шеей. Запах с него такой, во вкусе мнимый спирт одну каплю выпил. – Ну-ка, усните, миста Бромден.

Иной крат некто отвязывает возьми ми простыню – неравно затянули таково туго, ась? моя персона ворочаюсь. Он никак не отвязал бы, даже если бы боялся, в чем дело? дневная подсмена подумает возьми него, – ради сие могут уволить; хотя они хоть умри подумают, который моя персона сам по себе отвязался. Мне кажется, симпатия делает сие сообразно доброте, хочет помочь – даже если лишь только ему самому ничто малограмотный грозит.

На нынешний присест дьявол безвыгодный отвязывает меня, а уходит, с целью помочь две санитарам, которых моя персона когда-то малограмотный видел, да молодому врачу – они перекладывают бластика возьми паланкин равным образом уносят подина простыней, обращаются со стариком приближенно бережно, в качестве кого рядом жизни из ним безвыгодный обращались.

Утро, равно Макмерфи сверху ногах до тех пор меня, начальный в один из дней по прошествии дяди Джулза Стенохода кто-либо поднялся раньше, нежели я. Джулз был белоголовый вилявый убеленный сединами негр, да у него была теория, что такое? ночным делом черные санитары наклоняют подлунный мир набок; некто норовил пораньше вылезти изо постели, в надежде сервировать их. Я, вроде Джулз, встаю пораньше проследить, какую аппаратуру подсовывают на палату сиречь настораживают на брильне, где-то что, ноне неграмотный встанет следующий, минут пятнадцать мы нераздельно не без; санитарами на коридоре. А ноне ни свет ни заря уже только лишь вылезаю из-под одеяла, а Макмерфи, слышу, сейчас во уборной. Поет! Поет, да горя ему мало. Голос ясный, сильный, хлещет по части цементу да стали.

«У меня твоя милость своих покормил бы коней…»

Он получает блаженство через того, в качестве кого резонирует во уборной его голос.

«И побыл бы со мной вроде от подругой своей».

Он переводит дыхание, беретка вне равным образом однако прибавляет громкости, круглым счетом аюшки? трясется сопровождение на стенах.

«Мои родители овса твоего далеко не едят. – Он держит ноту, запускает мелизм равно слетает вниз, для концу стиха: – дорогая, желаю удачи равным образом безграмотный жди назад».

Поет! Всех огорошил. Ничего подобного во этом отделении безграмотный слышали многие годы. Большинство острых на спальне приподнялось держи локтях, моргают равным образом слушают. Они переглядываются да вздергивают брови. Как сие санитары его далеко не заткнули? Почему они обращаются от новеньким малограмотный вроде со всеми? Он а человек, с плоти да крови, таково но может слабеть, зеленеть да умирать, как бы до этого времени мы. Живет подле тех но законах, налетает для такие но неприятности; во всяком случае по вине итого сего возлюбленный круглым счетом а беззащитен пизда комбинатом, по образу остальные.

Но дьявол отнюдь не такой, равно острые видят это, неграмотный такой, в духе все, который приходил во филиал ради последние цифра лет. Не такой, в качестве кого все, кого они знали держи воле. Может, симпатия таковский но беззащитный, лишь объединение его что-то безграмотный обработал.

– Фургоны погружены, – поет он, – ремень на руке… (Здесь равно ниже пересылка стихов Андрея Сергеева).

Как дьявол сумел отбрыкаться? Может быть, объединение безграмотный успел кстати где раки зимуют накануне него – приближенно но по образу прежде старика Пита – равно вживить регуляторы. Может быть, некто рос неприрученным, идеже попало, гонял за всей стране, мальчишкой неграмотный жил на одном городе лишше нескольких месяцев, потому-то да питомник отнюдь не прибрала его ко рукам, а следом валил лес, играл во карты, кочевал вместе с аттракционами, двигался борзо равным образом налегке равно ускользал через комбината, беспричинно что-то ему малограмотный успели нисколько вживить. Может быть, во этом однако равно рукоделие – симпатия ускользал ото комбината, равно как в канун заутро с санитара ускользал, неграмотный давая ему вделать градусник, – вследствие чего что такое? на движущуюся швырок горестно попасть.

Жена безвыгодный требует свежий линолеум. Не сосут водянистыми старыми глазами родственники. Заботиться отнюдь не в рассуждении ком, следственно свободы столько, который дозволительно существовать хорошим мошенником. Поэтому, наверно, санитары малограмотный бросились во уборную, чтоб прервать пение, – знают, в чем дело? дьявол неуправляемый, да помнят в соответствии с старику питу, получи ась? станет неорганизованный человек. И они видят, что такое? Макмерфи заметно вяще Пита: если бы придется взимать его силой, в таком случае лишь по всем статьям троим да уже с целью старшая сеструччо стояла здесь а со шприцем наготове. Острые кивают доброжелатель другу; видишь почему, решают они, санитары никак не запретили ему петь, как бы запретили бы любому с нас.

Выхожу с спальни во коридор, да после этого но с уборной стало Макмерфи. На нем шапочка равно почти не шиш в дополнение – всего только рушник придерживает получи и распишись бедрах. В разный руке зубная щетка. Он есть смысл во коридоре, смотрит влево да направо, поднимается получи и распишись цыпочки, спасая пятки через холодного каменного пола. Выбирает себя санитара, маленького, к лицу ко нему равно шарахает его сообразно плечу, как бы будто бы они приятели вместе с колыбели.

– Эй, браток, идеже бы здесь взять пасты унижаться почистить?

Голова карлика поворачивается равно утыкается носом во костяшки руки. Хмурится держи них, далее борзо оглядывается, далече ли прочие двое, коснись какое дело, да говорит Макмерфи, что-то горка отпирают исключительно на цифра сороковник пять.

– Такой порядок, – говорит он.

– Вот как? Там, ась? ли, пасту держат? В шкафу?

– Так, закрыто во шкафу.

Санитар хочет протирать галтель дальше, однако буква сторона по старинке стягивает ему плечи, на правах большая красная скоба.

– В шкафу, говоришь, заперто? Ну, ну, ну, да на какого хрена а ее запирают, по образу думаешь? Она кажется далеко не опасная, а? Человека ей отнюдь не отравишь, а? Тюбиком соответственно голове безграмотный огреешь, точно? Так в соответствии с какой-никакой причине, твоя милость думаешь, прячут лещадь защелка безопасную вещица – махонький трубочка от зубовой пастой?

– Такой построение во отделении, мистер Макмерфи, вона по части экой причине. – И, увидев, что-то буква причинность малограмотный убедила Макмерфи, возлюбленный ещё хмурится в руку, которая лежит у него нате плече да добавляет: – получи и распишись в чем дело? сие достаточно похоже, разве отдельный начнет полоскать зубы, в некоторых случаях вздумается?

Макмерфи отпускает его плечо, дергает пук рыжей шерсти у себя получи и распишись груди, думает.

– Угу, угу, кажись, понял, бери зачем твоя милость намекаешь: строй на отделении – для того тех, которые безграмотный чистят за каждой еды.

– Господи, неужто безграмотный понятно?

– Не, пока что понятно. Говоришь, человечество станут выскоблить зубы, эпизодически во голову взбредет?

– Ну да, поэтому-то…

– Нет, твоя милость представляешь? Кто на полдюжины число чистит зубы, кто такой на полдюжины двадцать… А того да гляди, во полдюжины начнут. Не, твоя милость в точности сказал.

Стою у стенки, да спирт подмигивает ми по-над плечом негра.

– Мне нужно галтель дотереть, Макмерфи.

– Ой! Не хотел присоединять тебя с работы. – Он отступает, а санитар наклоняется для плинтусу. Но Макмерфи годится заново и, нагнувшись, заглядывает во жестяную банку санитара. – Э, глянь, что-то у нас тогда насыпано?

Санитар смотрит.

– Куда глянь?

– В банку глянь, малый. Что после сфагнум у тебя во банке?

– Это… Мыльный порошок.

– Ну, вообще-то ваш покорнейший слуга чищу пастой, но… – Макмерфи сует зубную щетку во порошок, вертит ею там, вынимает да обивает в отношении обрез банки, – же удовлетворительный равным образом это. Благодарю. А по части порядке на отделении потолкуем после.

И отправляется вспять на уборную, равно заново слышу песню, прерываемую поршневым действием зубный щетки.

С побудь здесь санитар есть расчет равно смотрит ему вслед, а во серой руке маловыразительно висит тряпка. Потом дьявол моргает, оглядывается, видит, почто автор этих строк наблюдаю вслед ним, подходит, хочется меня из-за завязку объединение коридору, пихает в так самое место, идеже автор токмо быль мыл пол.

– Вот! Здесь вот, сатана тебя подери! Здесь работай, а отнюдь не пялься, что симментал никчемная! Здесь! Здесь!

Я наклоняюсь равно начинаю протирать пол, задом для нему, дай тебе безграмотный видел моей улыбки. Я доволен, что такое? Макмерфи довел санитара, сие считанные единицы могут. Отец мои умел – приехали тут-то правительственные начальники откупаться с договора, а зачинатель уходим расставил, бровью безграмотный ведет, щурится получи небо. Щурится для юпитер да говорит: «Канадские казарки летят». Начальники смотрят, шелестят бумагами: «Что вы?.. Не бывает… Э-э… Гусей во сие пора года. Э-э… Гусей – нет».

Они говорили, равно как туристы от восточного побережья, – те в свою очередь думают, не без; индейцем должно говорить по-особенному, по-иному неграмотный поймет. Папа мнимый равным образом невыгодный замечает, равно как они разговаривают. Смотрит получай небо. «Гуси летят, полотно человек. Знаете, они какие? В этом году гуси. И прошлом году гуси. И на позапрошлом году равным образом на позапозапрошлом году».

Переглядываются, кашляют: «Да. Может существовать так, главнокомандующий Бромден, ладно. Отвлекитесь ото гусей. Познакомьтесь из контрактом. То, в чем дело? наша сестра предлагаем, принесет большую пользу вам… Вашему народу… Изменит живот краснокожего».

Папа сказал: «И во позапозапозапрошлом да во позапозапозапозапрошлом…»

Пока прежде начальников дошло, аюшки? по-над ними потешаются, целый вече – сидят нате крыльце нашей хибарки да в таком случае засунут трубки во карманы своих черно-красных клетчатых шерстяных рубашек, ведь вытащат равно побратанец другу улыбаются равным образом папе, – всё комитет незначительно невыгодный лопнул со смеху. Дядя б. И п. Волк катался соответственно земле да задыхался с хохота: «Знаете, они какие, кипень человек».

Подразнили между тем начальников; они повернулись, невыгодный говоря ни слова, да ушли для тракт от красными затылками, а автор смеялись. Забываю иногда, в чем дело? может произвести смех.

Ключ старшей сестры втыкается на замок, равным образом невыгодный успевает возлюбленная войти, на правах санитар сейчас рядом нее, переминается из айда возьми ногу, будто ему захотелось до маленькому. Я подле с них, слышу, сколько спирт раза двуха назвал отчество Макмерфи, догадываюсь, что-то симпатия рассказывает ей ради то, на правах Макмерфи чистил зубы, равным образом нимало забывает заметить в рассуждении старом овоще, тот или иной умер ночью. Машет руками, докладывает, что такое? вытворял до света оный игреневый шут, – однако нарушает, подрывает строй на отделении, черт вместе с ним симпатия получай него подействует.

Она сверлит санитара глазами, нонче возлюбленный никак не перестает суетиться, позже возлюбленная смотрит бери янус уборной, идеже погромче прежнего раздается шумка Макмерфи.

Твой священник погнушался таким бедняком,

дескать, ваш покорнейший слуга малограмотный достоин забраться во его дом.

Сперва моська у нее озадаченное; что да мы, возлюбленная жуть издревле безграмотный слышала песен равным образом безвыгодный моментально понимает, что такое? сие следовать звуки.

А меня отнюдь не заботит моя нужда.

А кому мы никак не нравлюсь – его беда.

Еще из постой симпатия слушает, далеко не померещилось ли ей, впоследствии начинает разбухать. Ноздри раздуваются, не без; каждым вздохом возлюбленная становится больше, таковский внушительный равно грозной моя персона никак не видел ее со времен Тейбера. Она двигает шарнирами на плечах равно пальцах. Слышу безгласный скрип. Трогается от места, ваш покорнейший слуга прижимаюсь для стене, да когда-никогда возлюбленная вместе с грохотом проходит мимо, симпатия сейчас большая, что грузовик, равно плетеная ягдташ тащится ради ней во выхлопном дыму, что контейнеровоз вслед дизелем. Губы у нее раздвинулись, равно ухмылка едет накануне ней, равно как шебеке радиатора. Чую пахучесть горячего масла, искр с магнето, когда-когда возлюбленная проходит мимо равным образом из каждым тяжелым медленно становится всё-таки больше, раздувается, разбухает, подминает постоянно получи и распишись своем пути! Страшно подумать, зачем возлюбленная сделает.

И смотри в отдельных случаях симпатия раскатилась впредь до самой крупный свирепости равно размера, торчмя на пороге ней с уборной получается Макмерфи, держа сверху бедрах полотенце, – равным образом возлюбленная останавливается в духе вкопанная! И съеживается вплоть до того, что-то головой еле-еле достает по его полотенца, а некто улыбается ей сверху. Ее смех вянет, провисает до краям.

– Доброе утро, обращение Гнус-сен. Как там, возьми воле?

– Почему ваш брат бегаете… В полотенце?

– Нельзя? – Он смотрит нате ту кусок полотенца, не без; которой возлюбленная паяльник ко носу, ручник мокрое да облепило. – Полотенце – в свою очередь непорядок? Ну в таком разе нисколько никак не остается как…

– Стойте! Не смейте. Немедленно ступайте во спальню равно оденьтесь!

Она кричит, в духе просветительница в ученика, равно Макмерфи, повесив голову, что школьник, отвечает со слезой во голосе:

– Я невыгодный могу, мадам. Ночью, непостоянно автор спал, какой-то мошенник свистнул мои вещи. Ужасно накрепко сплю для ваших матрасах.

– Свистнул?

– Стырил. Спер. Увел. Украл. – Радостно говорит он. – Понял, браток, некоторый свистнул мое шмотье. – Это приблизительно смешит его, почто дьявол приплясывает хуй ней босиком.

– Украл вашу одежду?

– Ага, похоже.

– Тюремную одежду? Зачем?

Он перестает вприсядку равным образом вдругорядь понурился.

– Ничего далеко не знаю, исключительно в отдельных случаях моя персона ложился, возлюбленная была, а когда-никогда проснулся – ее безграмотный стало. Как симментал языком слизнула. Нет, мы понимаю, мадам, синь порох на ней хорошего нет, тюремная одежда, грубая, линялая, некрасивая, сие аз многогрешный понимаю… И тому, у кого кушать лучше, тюремная облачение – тьфу. Но голому человеку…

– Да, – вспоминает она, – эту одежду да должны были забрать. Сегодня ни свет ни заря вас выдали ярко-зеленый костюм.

Он качает головой, вздыхает, так так же потупясь.

– Нет. Почему-то никак не выдали. Утром – ни лоскутка, вдобавок гляди этой шапочки, зачем сверху мне.

– Уильямс! – Кричит симпатия санитару; симпатия нужно у входной двери так, как бы хочет удрать. – Уильямс, далеко не могли бы ваша милость подойти?

Он подползает для ней, наравне дворняжка вслед за косточкой.

– Уильямс, вследствие чего пациенту безграмотный выдана одежда?

Санитар успокаивается. Выпрямляет спину, улыбается, поднимает серую руку равно показывает получи одного изо больших санитаров на другом конце коридора.

– Сегодня из-за кальсоны отвечает мистер Вашингтон. Не я. Нет.

– Мистер Вашингтон? – Она пригвождает большого для месту, возлюбленный замирает со шваброй по-над ведром. – Подойдите сюда, пожалуйста!

Швабра слабо опускается во ведро, равным образом осторожным медленным движением возлюбленный прислоняет ручку ко стене. Потом поворачивается равным образом смотрит возьми Макмерфи, получи и распишись маленького санитара равно сестру. Потом оглядывается слева да направо, можно представить отнюдь не понимает, кому кричали.

– Подойдите сюда!

Он засовывает растопырки во карманы равно шаркает ко ней. Он весь души неграмотный ходит, а теперь аз многогрешный вижу, почто разве спирт далеко не достаточно пошевеливаться, возлюбленная его может затянуть равно расчленить для чертям одним только лишь взглядом; весь ненависть, целое неистовство равным образом отчаяние, которые симпатия накопила для того Макмерфи, направлены нынче сверху черного санитара, летят по мнению коридору, стегают его, во вкусе метель, снова в большинстве случаев растягивая шаг. Он повинен переть визави них, наклонившись равным образом обхватив себя руками. Брови да волосья у него покрыты инеем. Он согнулся покамест сильнее, так шаги замедляются; спирт ни в жизнь далеко не дойдет.

Тут Макмерфи начинает высвистывать «Милую Джорджию Браун», да сестра, реноме богу, отводит зрение с санитара. Она уже сильнее расстроена да обозлена – на эдакий злобе автор этих строк ее ввек невыгодный видел. Кукольная смех исчезла, вытянулась на раскаленную докрасна проволоку. Если бы больные теперь вышли равно увидели ее, Макмерфи был в силах бы поуже навалить выигранные деньги.

Санитар к концу дошел до самого нее, сие отняло двум часа. Она делает солидный вдох.

– Вашингтон, благодаря тому больному малограмотный выдали ни свет ни заря одежду? Вы видите, который возьми нем ничто нет, выключая полотенца?

– А шапка? – Шепчет Макмерфи равным образом трогает краешек пальцем.

– Мистер Вашингтон!

Большой санитар смотрит в маленького, некоторый указал сверху него, да крошечный вторично начинает ерзать. Большой смотрит долго, зенки похожи получай радиолампы, поквитается из ним позже; позднее поворачивает голову, измеряет взглядом Макмерфи, оглядывает сильные, твердые плечи, кривую улыбку, рубец получи и распишись носу, руку, удерживающую сударь получи и распишись месте, а далее переводит представление держи сестру.

– Я думал… – Начинает он.

– Думали! Думать держи вашей должности – мало! Немедленно принесите ему костюм, мистер Вашингтон, тож двум недели будете делать на гериатрическом отделении! Да. Может быть, пробыв месяцок рядом суднах равно грязевых ваннах, вас станете уважать то, зачем в этом месте у санитаров маловато работы. В любом другом отделении кто именно бы, ваш брат думаете, драил павел не без; утра поперед вечера? Мистер Бромден? Нет, ваш брат самочки знаете, кто. Вас, санитаров, наш брат избавили ото большей части хозяйственных работ, дабы ваш брат следили следовать больными. В частности, из-за тем, ради они безвыгодный разгуливали обнаженными. Вы представляете, зачем сотворилось бы, неравно бы одна изо молодых сестер пришла до тех пор да увидела пациента, бегающего объединение коридору сверх пижамы? Вы представляете?

Большой санитар малограмотный знает, в чем дело? надлежит представить, да соль речи ему понятен, равным образом спирт плетется на бельевую возьми хоть про Макмерфи гардероб – размеров получи чирик меньше, нежели надо, – позже плетется вспять равным образом подает ему из этакий чистой ненавистью умереть и неграмотный встать взгляде, экий пишущий эти строки отродясь далеко не видел. А у Макмерфи поверхность растерянный, будто дьявол далеко не знает, нежели возьми хоть у санитара костюм, неравно на одной руке зубная щетка, а другая держит полотенце. В конце концов симпатия подмигивает сестре, пожимает плечами, разворачивает утиральник равным образом стелет ей получи плечи, наравне личиной симпатия – вешалка.

Я вижу, что-то всегда сие пора перед полотенцем были трусы.

По-моему, симпатия ажно поменьше обозлилась бы, если бы бы возлюбленный был раздетый лещадь полотенцем, а безграмотный во сих трусах. Онемев ото возмущения, симпатия смотрит нате больших белых китов, которые резвятся у него получи и распишись трусах. Это почувствовать на своей шкуре симпатия сделано безвыгодный на силах. Целая пора проходит, накануне нежели ей удается поднять не без; собой; напоследках симпатия поворачивается для маленькому санитару; возлюбленная на экий злобе, что такое? напев далеко не слушается ее, дрожит.

– Уильямс… Кажется… Сегодня наутро вы полагалось протереть окна поста предварительно мой прихода. (Он убегает, что черно-белая букашка.) А вы, Вашингтон… Вы…

город в берегах Потомака хоть сколько-нибудь ли малограмотный вскачь возвращается ко ведру.

Она вновь озирается – для кого бы покамест налететь. Замечает меня, да ко этому времени сколько-нибудь засранец сейчас вышли с спальни да недоумевают, с какой радости я собрались кучкой на коридоре. Она закрывает глаза, сосредоточивается. Нельзя, воеже они видели ее из таким лицом, белым да покоробившимся с ярости. Она из всех сил старается объять собой. Постепенно уста ее паки собираются по-под белешенький носик, сбегаются, как бы раскаленная проволока, когда-никогда ее нагрели впредь до плавления да симпатия померцала секунду, а следом ещё моменталом отвердела, стала холодной равно по непредвиденным обстоятельствам тусклой. Губы разошлись, в лоне ними показался язык, сочник шлака. Глаза вновь открылись, такие а по непредвиденным обстоятельствам тусклые, холодные да бесцветные, в духе губы, да возлюбленная начинает свидетельствовать почтение со всеми соответственно заведенному порядку, чисто ничто со ней малограмотный было, – думает, ась? сыны Земли невыгодный заметят спросонок.

– Доброе утро, мистер Сефелт, наравне ваши зубы, никак не лучше? Доброе утро, мистер Фредриксон, ваш брат вместе с мистером Сефелтом важнецки спали ночью? Ваши кровати рядом, правда? Кстати, мое интерес обратили держи то, по образу ваш брат распоряжаетесь своими лекарствами – вам отдаете приманка лекарства Юрюсу, круглым счетом ведь, мистер Сефелт? Обсудим сие позже. Доброе утро, Билли; за дороге семо аз многогрешный видела вашу маму, равным образом симпатия просила неуклонно отправить вам, что такое? весь момент относительно вы думает равным образом уверена, который ваша сестра ее никак не огорчите. Доброе утро, мистер Хардинг… О, смотрите, кончики пальцев у вам красные равным образом ободранные. Вы ещё грызли ногти?

И невыгодный успели они расплатиться – даже если есть, почто отвечать, – поворачивается для Макмерфи, какой что-то около да целесообразно на одних трусах. Хардинг увидел пятьдесят лет советскому футболу равным образом присвистнул.

– А вы, мистер Макмерфи, – говорит возлюбленная из улыбкой слаще сахара, – даже если вас кончили заявлять ваши мужские добродетели равно кричащие подштаники, вы имеет смысл вернуться на спальню да набить костюм.

Он дотрагивается до самого шапки, приветствуя ее да больных, которые благодушно глазеют бери белых китов равным образом обмениваются шутками, а потом, отнюдь не говоря ни слова, уходит на спальню. Сестра поворачивается, изволь на другую сторону, холодную красную улыбку слабит прежде собой; симпатия единаче безвыгодный успела застлать ради из себя портун стеклянного поста, а с спальни на пергола уж несется его песня.

– В гостиную для себя ввела да веерочком обмахнула… – Слышу, по образу симпатия шлепает себя по части голому пузу. – Мне оный похититель во самый раз, мамаше получай слух шепнула.

Подметая спальню задним числом ухода больных, залез перед его кровать, чтоб удалить пыльные катышки, равным образом сразу чем-то разило бери меня, равно автор этих строк понял – во ранний разок со тех пор, как бы попал на больницу, – аюшки? каста большая спальня, заставленная кроватями, идеже спят сороковуха взрослых мужчин, во всякое время была наполнена сотнями липких запахов: в этом месте тянуло дезинфекцией, цинковой мазью, присыпкой к ног, мочой, старческим калом, молочной смесью равно глазными примочками, лежалыми носками равно трусами, затхлыми ажно затем прачечной, жестким крахмальным бельем, прокисшими вслед Морана ртами, банановым запахом машинного масла, а при случае да паленым волосом, – да в жизни не прежде, поперед его появления, невыгодный обдавало тогда мужским запахом грязи равным образом пыли со широких полей, потной работы.

Весь фриштых Макмерфи смеется равно болтает со скоростью километр на секунду. После утреннего дьявол думает, в чем дело? старшая медсестра ныне – легкая добыча. Не понимает, что-нибудь легко захватил ее неожиданно равным образом задним числом сего возлюбленная неужели сколько единаче сильнее укрепится.

Паясничает, старается так например кого-нибудь рассмешить. Но они токмо холодно улыбаются alias эпизодично хихикают, равно сие его беспокоит. Он толкает Билли Биббита при помощи кормежка да говорит секретным голосом:

– Эй, Билли, помнишь, равно как наша сестра из тобой подобрали двух баб во Сиэтле? Вот погуляли что-то около погуляли!

Билли со вытаращенными глазами отрывается ото тарелки. Открывает рот, же никак не может отметить ни слова. Макмерфи поворачивается ко Хардингу.

– Ни следовать что такое? бы никак не взяли их не без; ходу, так оказалось, они слышали насчет Билли Биббита. Билли Шишок – такое у него было прозвище. Девочки хотели ранее отвалить, равным образом после этого одна посмотрела для него равным образом говорит: «Вы оный самый Билли Шишок? Знаменитые тридцатник пятеро сантиметров?» Билли – глазки во землю равно покраснел, видишь вроде сейчас, же постоянно уже, труд на шляпе. Помню, привели наша сестра их во гостиницу, да слышу со его кровати голос: «Мистер Биббит, вас меня разочаровали; моя особа слышала для ваши три… Три… Прекратите в тот же миг же!» – Ухает, шлепает себя объединение ноге, тычет Билли на борт большим пальцем, а Билли краснеет равно улыбается так, почто того равно вишь упадет во обморок.

Макмерфи говорит, аюшки? всего двух-трех девочек да никак не пей — не хочу на больнице пользу кого полного счастья. В эдакий мягкой постели, как бы здесь, дьявол отродясь безвыгодный спал, а что за верстак они раскидывают! И что такое? сие ваша сестра приблизительно недовольны больничным житьем.

– Вот берите меня, – говорит спирт да поднимает оболочка для свету, – основной лампадочка апельсинового сока ради полгода. Хорошо! Спрашивается, ась? ми давали для фриштык на колонии? Чем угощали? Ну, сказать, возьми ась? сие похоже, мы могу, же названия выбрать отнюдь не сумею: утром, денно да вечерком – горелое, черное да из картошкой, а от виду кровельный вар. Одно знаю точно: сие был малограмотный оранжевый сок. А сейчас поглядите: бекон, зашпаренный хлеб, масло, яичница… Кофе – да до этих пор сия лапушка в кухне спрашивает, смоляной ваш покорный слуга хочу иначе говоря от молоком, будьте любезны, – равно большой! Замечательный! Холодный стакаш апельсинового сока. Да ни следовать какие монета безграмотный уйду отсюда!

После каждого блюда спирт беретик добавку, девушке, которая разливает кофейло-помойло для кухне, назначает свиданьице за того, во вкусе его выпустят, а поварихе-негритянке говорит, в чем дело? лучшей глазуньи на жизни далеко не ел. К кукурузным хлопьям подают бананы, равным образом возлюбленный беретик целую гроздь, говорит санитару, который свистнет равно с целью него штучку – лицо у тебя очень голодный, – а санитар косится для пустой ящик, идеже сидит сестра, равным образом отвечает, сколько персоналу невыгодный дозволено питаться из больными.

– Такой распорядок на отделении?

– Такой, ага.

– Жалко… – И обдирает три банана с грехом пополам ли безвыгодный почти носом у санитара, съедает их единственный после другим, а далее говорит: – если бы полагается выкрать в целях тебя подзакусить изо столовой, всего лишь скажи мне, Сэм.

Доел свежий банан, шлепает себя до животу, встает равным образом направляется для двери, так великоватый санитар загораживает добыча равным образом говорит, что такое? в этом месте порядок: больные сидят во столовой, выходят по сию пору вообще во семь тридцать. Макмерфи смотрит в него, равно как якобы безвыгодный верит своим ушам, позже поворачивается для Хардингу. Хардинг кивает, в то время Макмерфи пожимает плечами равно садится получи принадлежащий стул.

– Не буду а моя персона выходить из пределов ваш идиотический порядок.

Часы получай стене столовой показывают квадрант восьмого, врут, что такое? я сидит после этого всего-навсего пятнадцать минут, очевидно ведь, почто просидели невыгодный не в этакий мере часа. Все кончили есть, отвалились, ждут, от случая к случаю большая разборка подползет ко половине. Санитары забирают у овощей заляпанные подносы, а двоих стариков увозят окатывать с шланга. В столовой полть народа опустили головы возьми щипанцы – вздремнуть, доколь невыгодный вернулись санитары. Делать свыше нечего, ни карт, ни журналов, ни головоломок. Спать иначе говоря получай пора смотреть.

А ему невыгодный сидится – в обязательном порядке должно что-нибудь устроить. Минуты двум погонял ложкой ништяки в области тарелке да сейчас хочет новых развлечений. Зацепляет большими пальцами карманы, наклоняет стуло отдавать равным образом одним глазом уставился бери часы. Трет нос.

– Знаете… Эти пора напомнили ми мишени сверху полигон на форте Райли. Я тама первую медалька получил, медалька «Отличный стрелок». Мерфи-бьет-в-точку. Кто хочет держать пари бери доллар, который автор безвыгодный запулю сим кусочком масла по прямой на середку циферблата, неужели ладно, вместе на циферблат?

Принимает ставки ото троих, беретка олеонаф нате закрытие ножа равно швыряет. Масло прилипает для стене левее часов, сантиметрах на пятнадцати, равным образом безвыездно дразнят его, доколе возлюбленный выплачивает проигрыш. А они постоянно проезжаются касаясь того, что, мол, бьет на точку другими словами льет на бочку, а после этого приходит миниатюрный санитар задним числом мытья овощей, целое утыкаются на приманка тарелки да замолкают. Санитар чует хоть сколько-нибудь во воздухе, да малограмотный понимает. Так бы, наверно, равным образом отнюдь не понял, токмо археологический полковник Маттерсон до этого времени времена водит глазами вокруг, да спирт замечает масло, прилипшее ко стене, а в некоторых случаях замечает, показывает сверху него пальцем да заводит лекцию, объясняет нам своим терпеливым зычным голосом, во вкусе предлогом на его словах очищать смысл:

– Мас-сло… Это республиканская партия…

Санитар смотрит, несравнимо показывает полковник, а затем олеонид сползает объединение стене, на правах желтая улитка. Санитар глядит в него, моргает, же малограмотный говорит ни слова, даже если безграмотный обернулся, с тем удостовериться, чьих рук дело.

Макмерфи толкает во край соседей, шепчет им, немного спустя они кивают, а возлюбленный выкладывает сверху кассореал три доллара равным образом отваливается бери спинку. Все поворачивают домашние стулья равным образом наблюдают, как бы масляная улита ползет по мнению стене, замирает, собирается вместе с силами, ныряет дальше, оставляя из-за на вывеску для краске эффектный след. Все молчат. Смотрят для масло, позже нате часы, впоследствии вдругорядь бери масло. Теперь склянка идут.

Масло сползает сверху секс после какие-нибудь полминуты давно семи тридцати, равным образом Макмерфи получает наоборот однако проигранные деньги.

Санитар очнулся, оторвал воззрение ото масляной тропинки да отпускает нас; Макмерфи стало с столовой, засовывает копейка на карман. Он обнимает санитара вслед за плечища да безвыгодный так ведет, далеко не ведь слабит его объединение коридору ко денной комнате.

– Сэм, браток, приём скоро, а аз многогрешный насилу отыгрываюсь. Надо наверстывать. Как касаясь плешь переесть колоду изо вашего запертого шкафчика, а моя персона посмотрю, услышим наш брат дружище друга либо кто в отсутствии по-под эту музыку.

После всегда утро наверстывает – играет во очко, а еще невыгодный для сигареты, а сверху долговые расписки. Раза два-три передвигает картежный стол, дабы безграмотный приблизительно бил в соответствии с ушам громкоговоритель. Видно, что такое? сие действует ему получай нервы. Наконец симпатия направляется для посту, стучит во стекло, старшая милосердная сестра поворачивается со своим креслом, открывает дверь, равным образом некто спрашивает ее, не велено ли включить сверху срок настоящий инфернальный грохот. Она во своем кресле после стеклом спокойна как бы никогда в жизни – полуголые дикари безграмотный бегают, бунтовать отнюдь не с подачи чего. Улыбка получи и распишись лице держится прочно. Она закрывает глаза, качает головой да жуть предупредительно говорит Макмерфи:

– Нет.

– Ну, взять оглушительность поубавить можете? Вроде безграмотный обязательно, с тем общностный кадры Орегон слушал, что Лоуренс Уэлк вполне праздник объединение три раза во дни играет «Чай вдвоем»! Если бы крохотку потише, в надежде различить ставки из непохожий стороны, ваш покорнейший слуга организовал бы покер…

– Вам было сказано, мистер Макмерфи, сколько представлять нате денежка на отделении кушать несоблюдение порядка.

– Ладно, убавьте, будем исполнять сверху спички, сверху пуговицы с ширинки – всего приверните эту заразу!

– Мистер Макмерфи… – И замолчала, ждет, рано или поздно ее безбурный педагогический мелодия произведет свое действие, уверена, который целое острые прислушиваются ко разговору. – Знаете, что такое? аз многогрешный думаю? Я думаю, в чем дело? вам ведете себя вроде эгоист. Вы отнюдь не заметили, зачем опричь вы на больнице принимать кое-кто люди? Есть старые люди, которые без труда безграмотный услышат радио, неравно сделать сложный частью его тише, старики, отнюдь не способные произносить да присуждать головоломки… Или шалить на игра в карты равно брать голыми руками чужие сигареты. Музыка изо репродуктора – единственное, аюшки? осталось таким людям, на правах Маттерсон равным образом Китлинг. И вам хотите у них сие отнять. Мы со удовольствием откликаемся получай до этого времени предложения равно просьбы, в отдельных случаях очищать возможность, так предварительно нежели управляться не без; такими просьбами, ми кажется, ваша сестра могли бы маленечко пораздумать что до товарищах.

Он оборачивается, смотрит бери хроников да понимает, ась? на ее словах питаться правда. Он стаскивает шапку, запускает руку во шерсть равным образом в конце концов поворачивается для ней спиной. Он понимает отнюдь не похуже ее, что такое? весь острые прислушиваются ко на каждого их слову.

– Ладно… Я об этом безвыгодный подумал.

– Я таково равным образом поняла.

Он дергает рыжеватый фашина хохол в ряду отворотами зеленой куртки, а позже говорит:

– Так, ага, а почто ежели автор перенесем игорный харчи куда-нибудь на другое место? В другую комнату. Например, слабо пишущий сии строки сносим столы бери пора собрания. Она целый дата есть смысл пустая. Отоприте ее с целью игроков, а старая гвардия пусть остаются на этом месте со своим радиостанция – да однако довольны.

Она улыбается, в который раз закрывает штифты да шепотом качает головой.

– Вы, конечно, можете во удобное период подвергнуть обсуждению ваше ультиматум из руководством, хотя боюсь, аюшки? постоянно отнесутся ко нему этак же, в духе я: про двух дневных комнат у нас малоубедительно персонала. Некому созерцать ради больными. И, когда можно, далеко не опирайтесь, пожалуйста, держи стеколышко – у вам жирные руки, да получи и распишись окне остаются пятна. Вы добавляете людям работы.

Он отдернул руку и, вижу, хотел вещь сказать, однако смолчал, понял, ась? ругать ему нечем – ужели аюшки? ругать ее. Лицо да выя у него красные. Он в глубине вздыхает, собирает всю свою волю, в качестве кого поуже было теперь утром, просит следовать то, почто побеспокоил, а следом возвращается ко картежному столу.

Вся светлица понимает: началось.

В одиннадцать часов ко двери годится лекарь равным образом просит Макмерфи проделать путь не без; ним во сортир про беседы.

Макмерфи кладет карты, встает да отлично для доктору. Доктор спрашивает, наравне дьявол спал, а Макмерфи на отзыв лишь бормочет.

– Кажется, ваш брат теперича задумчивы, мистер Макмерфи.

– А-а, автор этих строк не вдаваясь в подробности задумчивый, – отвечает Макмерфи, равным образом они с уходят сообразно коридору. Нет их, кажется, целую неделю, только вишь идут обратно, улыбаются, разговаривают, чему-то жуть рады. Доктор стирает вой вместе с очков, похоже, некто во самом деле смеялся, а Макмерфи заново этакий а горластый, бесцеремонный равным образом хвастливый, в качестве кого всегда. Таким но остается равным образом вот период обеда, а на пора ранний занимает полоса нате собрании, как черепаха смотрит голубыми глазами с угла.

Старшая единомышленница входит во дневную комнату со своим выводком сестер-практиканток да от корзиной записей. Она беретик со стола вахтовый журнал, нахмурясь, смотрит во него (за круглый воскресенье ни один человек ни насчёт нежели безвыгодный донес), попозже подходит для своему месту у двери. Выкладывает папки изо корзины нате колени, перебирает их, непостоянно далеко не находит папку Хардинга.

– Насколько аз многогрешный помню, в недавнем прошлом да мы от тобой обсуждали затруднения мистера Хардинга равным образом для того начатки хорошо продвинулись…

– Да… Прежде нежели да мы от тобой займемся этим, – говорит доктор, – дайте вам получи и распишись секундочку перебить. Относительно нашего вместе с мистером Макмерфи разговора, кто состоялся наутро у меня на кабинете. В сущности, воспоминаний. Вспоминали былые дни. Понимаете, у нас со мистером Макмерфи обнаружилось кой-что точка соприкосновения – ты да я учились на одной школе.

Сестры переглядываются, далеко не понимают, аюшки? получи и распишись него нашло. Больные посмотрели бери Макмерфи – дьявол улыбается на своем углу – равным образом ждут продолжения. Доктор кивает.

– Да, во одной школе. И объединение пошевеливай беседы автор сих строк вспоминали насчёт том, как бы во школе устраивали карнавалы – шумные, веселые, замечательные праздники. Украшения, вымпелы, киоски, игры… Это вечно было одним с главных событий года. Как моя персона еще сказал мистеру Макмерфи, во последних двух классах ваш покорный слуга был председателем школьного карнавала… Чудесное, беззаботное время…

В комнате из чего явствует положительно тихо. Доктор поднимает голову, озирается – отнюдь не выставил ли себя идиотом. Старшая монахиня смотрит получи него так, который сомнений во этом состоять далеко не может, однако дьявол помимо очков, лицезрение ее пропадает напрасно.

– В общем, с намерением отделяться со сим приступом сентиментальных воспоминаний… Мы вместе с Макмерфи подумали по отношению том, в духе отнеслись бы гоминидэ для идее уладить во нашем отделении карнавал?

Он надевает иллюминаторы равным образом опять озирается. Люди неграмотный прыгают ото радости. Кое-кто с нас единаче помнит, что небольшую толику полет отдавать приткнуть фестиваль пытался Тейбер равным образом ась? с сего вышло. Доктор ждет, а по-над сестрой вздымается безмолвие да нависает по-над всеми – пойди его нарушить. Макмерфи, понятно, молчит – фестиваль его затея, – равно от случая к случаю автор поуже думаю, зачем охотника ходить отнюдь не не иголка – дураков нет, Чесвик рядом от Макмерфи нечаянно буркнул равным образом случайно в целях себя вскочил, потирая ребра.

– Хм… Лично моя персона считаю, – дьявол смотрит наземь в ручку кресла, идеже есть смысл эксплуататор Макмерфи из оттопыренным наверх большим пальцем, жестким, равно как шпора, – что-нибудь праздник – сие прекрасная идея. Надо способом сорвать однообразие.

– Правильно, Чарли. – Доктор доволен его поддержкой. – И нисколько невыгодный бесполезная на терапевтическом отношении.

– Конечно, – говорит Чесвик уж радостней. – Да. Карнавал – бог терапевтическая штука. Еще бы.

– Б-б-будет весело, – говорит Билли Биббит.

– Да, равно сие тоже, – говорит Чесвик. – Мы можем устроить, ученый Спайви, учинить можем. Сканлон покажет особенный штучка «Человек-бомба», а мы организую швыряние колец во собственным горбом нажитый терапии.

– Я буду гадать, – говорит Мартини равным образом поднимает зенки ко потолку.

– А пишущий эти строки весть мирово читаю по мнению ладони – диагностирую патологию, – говорит Хардинг.

– Прекрасно, прекрасно, – говорит Чесвик равно хлопает на ладоши. До этих пор его вовек ни на нежели безвыгодный поддерживали.

– А я, – так и подмывает Макмерфи, – сочту вслед достоинство делать бери игровых аттракционах. Имею опыт…

– Да, месиво возможностей. – Доктор сидит выпрямившись, нисколько воодушевился. – У меня вагон идей…

Еще пятерка минут симпатия говорит полным ходом. Видно, ась? по отношению многих идеях спирт поуже потолковал не без; Макмерфи. Описывает игры, киоски, заводит говор касательно продаже билетов – равно нечаянно смолк, как бы будто бы взор сестры ударил его посреди глаз. Он моргает да спрашивает ее:

– Как вас относитесь для этой идее, обращение Гнусен? К карнавалу. У нас во отделении.

– Согласна, дьявол может выступить определенную цена во лечебном процессе, – говорит возлюбленная равным образом ждет. Опять возлюбленная громоздит надо нами молчание. Убедилась, что такое? его десятая спица никак не посмеет нарушить, да говорит дальше: – только считаю, что-то подобную идею следовало бы обтереть в первую очередь из персоналом. Как ваша сестра сверху сие смотрите, доктор?

– Разумеется. Понимаете, мы легко подумал, аюшки? первоначально прозондирую почву средь больных. Но раньше, конечно, обсудим промеж персонала. А впоследствии вернемся ко нашим планам.

Все понимают, в чем дело? из карнавалом покончено.

Старшая сеструха решила, что-то эпоха прибрать вожжи для рукам – начинает шебаршить своей папкой.

– Отлично. Тогда, кабы других новостей нет… И когда мистер Чесвик займет свое место… Мне кажется, эпоха начать ко обсуждению. У нас осталось… – Она вынимает с корзины часы, – сороковник восемь минут. Итак…

– О! Подождите-ка. Я вспомнил, кушать сызнова одна новость. – Макмерфи поднял руку, пощелкивает пальцами.

Она медленно смотрит получи руку, ни аза безвыгодный говоря.

– Да, мистер Макмерфи?

– Не у меня, у доктора Спайви. Доктор, скажите им, ась? вас придумали для наших тугоухих ребят равным образом радио.

Сестра несколько дергает головой, почитай незаметно, однако середыш у меня начинает грохотать. Она опускает папку на корзину, поворачивается ко доктору.

– Да, – говорит доктор. – Чуть безвыгодный забыл. – Он откидывается нате спинку, кладет ногу нате ногу равно соединяет кончики пальцев; вижу, почто вновь радуется своему карнавалу. – Видите ли, я со Макмерфи обсуждали возрастную проблему на нашем отделении: смешанный количество больных, молодые люди равным образом пожилые вместе. Не самые идеальные положение про нашей терапевтической общины, однако директорат вничью помочь невыгодный может, фюзеляж гериатрии равным образом лишенный чего того переполнен. Должен признать, который к всех, кого сие из рук в руки касается, условия никак не самая приятная. Однако на ходе разговора у нас со мистером Макмерфи родилась мысль, вроде облегчить век обеим возрастным группам. Мистер Макмерфи обратил интерес возьми то, что такое? отдельный пожилые пациенты плохо слышат радио. Он предложил зачислить громкоговоритель нате большую громкость, с тем его слышали хроники от дефектами слуха. Мне кажется, здорово гуманное предложение.

Макмерфи сдержанно отмахивается, педиатр кивает ему равно продолжает:

– Но пишущий эти строки сказал ему, почто ко ми сделано поступали жалобы ото паче молодых пациентов: радиостанция равным образом минус того играет чрезвычайно громко, мешает разговору равным образом чтению. Макмерфи сказал, ась? отнюдь не подумал об этом да в чем дело? сие во самом деле обидно: люди, которые хотят читать, малограмотный могут выискать себя тихое место, а радиопередача покончить тем, который хочет слушать. Я согласился вместе с ним, почто сие на самом деле обидно, равно хотел сделано подменить тему разговора, в качестве кого неожиданно вспомнил по части бывшей ванной комнате, много пишущий сии строки переносим столы сверху пора собраний. В остальном эту комнату никак не используют – горница предназначалась ради гидротерапии, а из тех пор, в духе наша сестра получили новые лекарства, недостаток на ней отпала. Так вот, хочет ли совокупность пользоваться эту комнату во качестве следующий дневной, или, как например так, игровой, комнаты?

Группа молчит. Она знает, из какого рода нынче ход. Сестра закрывает папку Хардинга, кладет для колени, скрещивает цыпки сверх нее равным образом оглядывает комнату – ну, кто такой изо вы осмелится заговорить? Никто малограмотный осмелился, да тут возлюбленная поворачивается ко доктору.

– План прекрасный, уролог Спайви, равным образом мы ценю заботу мистера Макмерфи что касается других пациентах, а весть боюсь, аюшки? с целью надзора из-за второстепенный денной комнатой у нас никак не склифосовский людей.

Вопрос решен – возлюбленная в такой мере уверена на этом, аюшки? в который раз раскрывает папку. Но медик продумал всё-таки основательнее, нежели ей кажется.

– Я равно сие учел, девушка Гнусен. Поскольку здесь, во денной комнате, вместе с репродуктором останутся по преимуществу хроники да во большинстве своем они прикованы ко креслам равным образом каталкам, единодержавно санитар да одна инокиня свободно подавят произвольный революция сиречь бунт, коли таковой возникнет, вы малограмотный кажется?

Она отнюдь не отвечает, равным образом ребячество про мятежей равно бунтов ей как и неграмотный по части душе – же во лице малограмотный изменилась. Улыбка сверху месте.

– Так сколько другие пара санитаров да сестры смогут остановить личный выбор из-за людьми во ванной комнате, равным образом это, может быть, инда проще, нежели во большом помещении. Как ваш брат считаете, друзья? Это легковыполнимый план? Я им, надлежит сказать, зажегся да предлагаю подвергнуть проверке – как карты лягут серия дней, который изо сего выйдет. А безграмотный выйдет – что-нибудь ж, контролька у нас есть, комнату запереть ввек можем, правда?

– Правильно! – Говорит Чесвик да ударяет кулаком согласно ладони. Он до сей времени уже стоит, в качестве кого как боится опять угодить рядом не без; оттопыренным пальцем Макмерфи. – Правильно, пульмонолог Спайви, разве малограмотный получится, родничек у нас есть, комнату запереть во всякое время можно. Конечно.

Доктор оглядывает публику – острые кивают, улыбаются равным образом адски довольны, а он, решив, сколько они довольны им равным образом его планом, краснеет, вроде Билли Биббит, да раза двоечка протирает очки, заблаговременно нежели продолжить. Мне смешно, в чем дело? текущий микроскопичный единица приближенно доволен собой. Он смотрит получи и распишись кивающих пациентов, самовластно кивает, говорит: «Отлично, отлично» – да кладет растопырки держи колени.

– Очень хорошо. Так. Если сие решено… Я, кажется, забыл, зачем пишущий сии строки намеревались разбирать за косточкам сегодняшний день утром.

Сестра ещё чуточку дергает головой, а попозже наклоняется надо корзиной да вынимает папку. Листает бумаги, равно похоже, зачем грабки у нее дрожат. Она вынимает одинокий листок, да снова, далеко не дав ей начать, вскакивает Макмерфи, руки чешутся руку, переминается от циркули сверху ногу равным образом протяжно, задумчиво говорит: «Слу-ушайте», – равно симпатия перестает вахлять со бумажками, застывает, будто альт Макмерфи заморозил ее где-то же, на правах теперь наутро ее звук заморозил санитара. Когда возлюбленная замерзает, у меня во голове ещё раз какое-то приятное кружение. Макмерфи говорит, а моя особа чутко наблюдаю следовать ней.

– Слушайте, доктор, автор этих строк тута заполночь экой неясный видел, накануне смерти ловитва узнать, что-то некто значит. Понимаете, сие вроде так сказать аз многогрешный умереть и безграмотный встать сне, а позднее видать что так сказать безграмотный мы – а что-то неизвестно кто видоизмененный бери меня похожий… Вроде мои отца! Ну да, видишь кто именно сие был. Это был отец, поелику ась? подчас пишущий эти строки себя видел… То лакомиться его… Видел вместе с железным болтом во челюсти, во вкусе у него…

– У вашего отца неколебимый штифт во челюсти?

– Ну, немедленно ранее нет, а одно времена был, от случая к случаю ваш покорнейший слуга был мальчишкой. Он месяцев десяток ходил из таким здоровым железным болтом, видишь отселе пропущенным да хоть сюда! Ух, дикорастущий Франкенштейн. У него возьми лесопилке вышла размолвка вместе с одним вслед за тем из запруды, да ему заехали обушком объединение челюсти… Хе! Дайте расскажу, наравне сие получилось…

Лицо у нее спокойное, как бы лже- симпатия обзавелась слепком, сделанным равно раскрашенным почти такое выражение, какое ей требуется. Уверенное, ровное, терпеливое. И неграмотный дергается – всего-навсего сие ужасное ледяное лицо, спокойная улыбка, отштампованная с красной пластмассы; чистый, однотонный лоб, ни одна морщинка далеко не выдаст слабости, беспокойства; старшие баксы бельма минус глубины, нарисованные не без; таким выражением, которое говорит: могу подождать, могу откатиться для предприятие другими словами два, да дожидаться умею равным образом буду терпеливой, спокойной, уверенной, отчего ась? на проигрыше остаться безвыгодный могу.

Мне показалось нате минуту, который ее победили. Может, равно далеко не показалось. Но в ту же минуту ваш покорный слуга понимаю, что-то сие неважно. Вотан ради другим больные втихую бросают нате нее миропонимание – как бы симпатия отнесется ко тому, в чем дело? Макмерфи верховодит сверху собрании; видят в таком случае а самое, почто я. Такую большую малограмотный победишь. Заслоняет полкомнаты, что японская статуя. Ее далеко не стронешь, равным образом управы для нее нет. Маленький битва симпатия теперича проиграла, однако сие тутошний побои во большущий войне, во которой симпатия побеждала да короче побеждать. Нельзя позволить, в надежде Макмерфи поселил на нас надежду, усадил болванами во свою игру. Она склифосовский да опосля выигрывать, на правах комбинат, поелику ась? вслед ней все гибель комбината. На своих проигрышах возлюбленная безграмотный проигрывает, а получай наших выигрывает. Чтобы осилить ее, недовольно бить ее неуд раза изо трех иначе три раза с пяти, желательно бить рядом каждой встрече. Как всего-навсего твоя милость расслабился, в качестве кого всего-навсего проиграл нераздельно раз, возлюбленная победила навсегда. А ни планета ни заря либо время упущено любой изо нас приходится проиграть. С сим околесица далеко не поделаешь.

Вот не откладывая возлюбленная включила туманную машину равно нагнала столько, что-нибудь ваш покорный слуга шиш безграмотный вижу, в дополнение ее лица, да нагоняет однако густее равным образом гуще, равным образом становится таково а беспросветно да мертво, в духе побудьте здесь вспять было ликующе – когда-когда симпатия дернула головой, – единаче безнадежней, нежели было по того, благодаря тому что что-то в настоящее время аз многогрешный знаю: вместе с ней равным образом со ее комбинатом безграмотный сладить. И Макмерфи никак не сладит, приблизительно а как бы я. Никто малограмотный сладит. И нежели значительнее мы думаю насчёт том, что-нибудь из ними невыгодный сладить, тем быстрее наплывает туман.

А ваш покорный слуга рад, когда-когда возлюбленный становится таким густым, что-то твоя милость исчезаешь во нем, – туточки дозволено сильнее неграмотный сопротивляться, да вновь тебе околесица малограмотный грозит.

В денной комнате играют на «монополию». Играют беспристрастный день, кругом на хазе равно гостиницы, пара стола составлены вместе, ради поместились всегда карточки равно пачки игральных денег. Макмерфи уговорил их, что-то с целью интереса нужно расплачиваться соответственно центу следовать первый попавшийся игральный доллар, защипнутый с банка; дом «монополии» полна мелочи.

– Тебе бросать, Чесвик.

– Одну минутку, в эту пору дьявол безвыгодный бросил. Чтобы нарыть гостиницы, ми что-нибудь нужно?

– Тебе нужно, Мартини, по мнению четверка в родных местах получай всех участках одного цвета. Ну, поехали, нечистый возьми.

– Одну минутку.

На праздник стороне стола запорхали деньжата – красные, деньги да желтые бумажки летают тама да сюда.

– Ты покупаешь гостиницу сиречь новоявленный годок празднуешь, чертяка возьми?

– Чесвик, бросай косточки.

– Два очка! Ого, Чесвикуля, много а твоя милость попал? Случайно, неграмотный в мою улицу военная победа Гарденс? Не надо ли твоя милость ми вслед за это… Так, смотрим… Триста полсотни долларов?

– Тьфу ты.

– А сие что-то ради штуки? Подожди минутку. Что сие следовать выкрутасы до всей доске?

– Мартини, твоя милость еще неудовлетворительно дня гляди сии дурь соответственно всей доске. Неудивительно, в чем дело? ваш покорный слуга горю. Макмерфи, неграмотный понимаю, во вкусе твоя милость можешь сосредоточиться, при случае вблизи сидит Мартини равно галлюцинирует по части червон кадров во минуту.

– Чесвик, твоя милость неграмотный беспокойся следовать Мартини. У него конъюнктура на порядке. Ты выкладывай-ка три от половиной сотни, а Мартини с грехом пополам самолично управится; нешто я невыгодный берем вместе с него арендную плату, нет-нет да и его «штука» попадает для нашу землю?

– Погодите минуту. Очень быстро их много.

– Это ничего, март. Только сообщай нам, нате из какой семьи отдел они попали. Чесвик, останки пока что у тебя. Ты выбросил пару, бросай вновь раз. Молодец. Ух! Целых шесть.

– Попадаю на… Случай: «Вы избраны председателем совета; уплатите на брата игроку…» Тьфу ты, враг возьми!

– Чья сие номера нате редингской железной дороге?

– Друг мой, легко видеть, в чем дело? сие отнюдь не гостиница; сие депо.

– Нет, погодите минуту…

Макмерфи обходит окраина стола, передвигает карточки, перекладывает деньги, ставит поровнее близкие гостиницы. Из-под отворота шапки у него торчит стодолларовая бумажка; напрасно взял, говорит возлюбленный для нее.

– Сканлон, по-моему, твоя очередь.

– Дай кости. В куски разнесу вашу доску. Ну, поехали. Так… На одиннадцать протиснуться – переставьте меня, Мартини.

– Сейчас.

– Да невыгодный эту, окаянный ненормальный; сие никак не пешка моя, сие выше- дом.

– Тот а цвет.

– Что таковой домок делает во электрической компании?

– Это электростанция.

– Мартини, твоя милость безвыгодный бренные останки во кулаке трясешь…

– Отстань через него, какая разница.

– Это а двум дома!

– Фью. Мартини переехал держи целых… Дайте счесть… На аж девятнадцать. Продвигаешься, март; твоя милость попал на… Где твоя фигурка, браток?

– А? Да смотри она.

– Она была у него в рту, Макмерфи. Великолепно. Это – двушник шага по мнению второму равно третьему коренным зубам, цифра шага согласно доске, да твоя милость попадаешь… На Балтик-авеню, Мартини. На нестандартный один лишь участок. До какой-либо а степени может волочить человеку, друзья? Мартини играет незаинтересованный сутки да фактически и оный и другой раз в год по обещанию попадает держи свою землю.

– Заткнись равным образом бросай, Хардинг. Твоя очередь.

Хардинг беретка прах длинными пальцами да большим ощупывает грани, что слепой. Пальцы того а цвета, зачем равно кости, кажется, спирт сам по себе их вырезал остальной рукой. Встряхивает кости, они стучат у него во кулаке. Катятся, замирают торчмя пизда Макмерфи.

– Фью. Пять, шесть, семь. Не повезло, браток. Опять угодил во мои громадные владения. Ты обязан мне… Ага, отделаешься двумя сотнями.

– Жалко.

Игра идет, подходит около постукивание костей да шелест игральных денег.

Бывает, долго – соответственно три дня, лета – неграмотный знаешь ли ничего, догадываешься, идеже ты, всего лишь по мнению голосу репродуктора по-над головой, на правах сообразно колокольному бую во тумане. Когда развиднеется, семя ходят окрест спокойно, можно подумать хоть дымки во воздухе нет. Наверное, хмарь однажды действует нате их память, а получи и распишись мою невыгодный действует.

Даже Макмерфи, по-моему, никак не понимает, что такое? его туманят. А даже если да замечает, ведь никак не показывает своего беспокойства. Старается в жизни не далеко не передавать своего беспокойства персоналу; знает, ась? неравно один человек хочет тебя прижать, в таком случае мощнее общем твоя милость досадишь ему, даже если сделаешь вид, как дьявол тебя нимало никак не беспокоит.

Что бы ни сказали ему сестры равным образом санитары, какую бы ни сделали гадость, некто ведет себя со ними воспитанно. Случается, какое-нибудь дурацкое постановление разозлит его, только в таком разе некто разговаривает до этих пор вежливее равным образом почтительнее, доколе злобность никак не удовлетворительно да непосредственно далеко не почувствует, до самого а сие безвыездно комически – правила, неодобрительные взгляды, не без; которыми сии взгляды навязываются, замашка болтать со тобой, чисто твоя милость который-нибудь трехлетний ребенок, – а в отдельных случаях почувствует, до самого что-что сие смешно, начинает хохотать – равно бесит их ужасно. Макмерфи думает, аюшки? некто на безопасности, доколь станется смеяться, – да до самого этих пор у него сие получалось. Только сам однажды спирт малограмотный совладал не без; на лицо равно показал, зачем злится – да безграмотный ради санитаров, неграмотный ради старшей сестры, отнюдь не по вине того, ась? они сделали, а за больных, с подачи того, ась? они н е сделали.

Это приключилось для групповом собрании. Он обозлился получи и распишись больных вслед за то, что такое? они повели себя очень жирно осторожненько – перетрухнули, возлюбленный сказал. Он принимал у них ставки бери финальные матчи чемпионата до бейсболу, которые начинались во пятницу. И думал, зачем будем вглядываться их по мнению телевизору, ежели и передавали их невыгодный во в таком случае время, когда-никогда разрешено взирать телевизор. За малость дней бери собрании дьявол спрашивает, не запрещается ли нам предпринимать уборкой вечером, на телевизионное время, а средь бела дня взглянуть игры. Сестра говорит «нет», на правах спирт приближённо равным образом ожидал. Она говорит ему, который регламент составили, исходя с тонких соображений, равно сия коммутация приведет ко хаосу.

Такой отчёт сестры его малограмотный удивляет; удивляет его аллопрининг острых, в некоторых случаях спирт спрашивает, в качестве кого они для этому относятся. Будто воды во зевало набрали. Попрятались и оный и другой на собственный комок тумана, ваш покорнейший слуга их едва-едва вижу.

– Да послушайте, – говорит спирт им, только они безграмотный слушают. Он ждет, с тем кто-нибудь заговорил, ответил сверху его вопрос. А они вроде так сказать оглохли, далеко не шевельнутся. – Слушайте, враг побери, шелковица в обществе вами, автор знаю, отнюдь не больше двенадцати человек, которым никак не однако равно, кто именно выиграет на сих матчах. Неужели вас калачом не заманишь самим поглядеть?

– Не знаю, мак, – говорит к концу Сканлон, – вообще-то пишущий эти строки привык взглядывать шестичасовые новости. А разве да мы вместе с тобой таково здорово поломаем распорядок, на правах говорит девушка Гнусен…

– Черт вместе с ним, вместе с распорядком. Получишь особый отталкивающий положение в будущей неделе, от случая к случаю кончатся финалы. Что скажете, ребята? Проголосуем, дабы взглядывать брехло днем, а отнюдь не вечером. Кто после это?

– Я! – Кричит Чесвик равно вскакивает.

– Все, кто именно за, поднимите руки. Ну, который за?

Поднимает руку Чесвик. Кое-кто изо острых озирается – принимать ли вновь дураки? Макмерфи отнюдь не верит своим глазам.

– Кончайте эту ерунду. Я думал, вам можете выбирать относительно порядков во отделении равным образом прочих дел. Разве безграмотный так, доктор?

Доктор кивает, потупясь.

– Так который хочет вкруг себя взирать очами игры?

Чесвик подмывает руку покамест повыше равным образом желчно оглядывает остальных. Сканлон мотает головой, а далее поднимает руку надо подлокотником кресла. И пуще никто. У Макмерфи язычище отнялся.

– Если вместе с сим вопросом покончено, – говорит сестра, – может быть, продолжим собрание?

– Ага, – говорит некто да оползает на кресле так, что-нибудь его камилавка только-только безграмотный касается груди. – Ага, продолжим наше собачье собрание.

– Ага, – говорит Чесвик, раздражительно оглядывает людей да садится, – ага, продолжим наше сволочное собрание. – Он безнадежно кивает, затем опускает подбородок получи и распишись соски равно крепко хмурится. Ему мягко корпеть поблизости от Макмерфи равно существовать таким храбрым. Первый разок у него во проигранном деле нашелся союзник.

Макмерфи где-то зол да они ему приближенно противны, который за собрания спирт ни не без; кем безвыгодный разговаривает. Билли Биббит лично годится для нему.

– Рэндл, – говорит Билли, – кой-кто изо нас отлично планирование поуже здесь. – Он терзает завитый на трубку журнал, в руках его видны ожоги с сигарет. – А некоторые останется после этого до этого времени надолго-надолго – равно в дальнейшем того что твоя милость уйдешь, равно позднее того, вроде кончатся сии финальные игры. Как ты… Не понимаешь… – Он бросает дневной журнал равно уходит. – А, в чем дело? толку.

Макмерфи глядит ему вслед, выгоревшие брови по новой сдвинуты через недоумения.

Остаток дня симпатия спорит от остальными по части том, отчего они никак не голосовали, да они безвыгодный хотят говорить, равно возлюбленный наравне якобы отступает, хлеще безвыгодный заводит разговоров по последнего дня пизда началом игр.

– Четверг сегодня, – говорит дьявол равно с убитым видом качает головой.

Он сидит держи столе на ванной комнате, уходим положил для стул, пробует разрекламировать в пальце шапку. Острые бродят сообразно комнате, стараются неграмотный оборачивать в него внимания. Уже десятая спица безграмотный играет вместе с ним во покер равным образом во анус держи монета – в отдельных случаях они отказались голосовать, некто приблизительно разозлился, который раздел их с грехом пополам невыгодный догола, целое они по части лопухи на долгах равным образом боятся восходить подалее – а держи сигареты выступать малограмотный могут, вследствие чего что-нибудь единомышленница велела вынести весь сигареты в место на хранения, говорит, который заботится об их но здоровье, однако они понимают – про того, ради Макмерфи малограмотный выиграл постоянно во карты. Без покера да очка на ванной тихо, исключительно журчание репродуктора доносится с денной комнаты. До того тихо, что-нибудь слышишь, как бы ребята наверху, во буйном, лазают в области стенам ей-ей момент через времени подают фанфара «У-у, у-у, у-у-у» безразлично да скучно, наравне малыш кричит, с намерением укричаться да уснуть.

– Четверг, – сызнова говорит Макмерфи.

– У-у-у, – вопит черт знает кто для верхнем этаже.

– Это Гроган, – говорит Сканлон равно глядит сверху потолок. Он никак не хочет подмечать Макмерфи. – Горлан Гроган. Несколько парение отдавать прошел от наше отделение. Не хотел принуждать себя тихо, в духе велит девушка Гнусен, помнишь его, Билли? Все «У-у, у-у», мы думал, неуклонно рехнусь. С этими остолопами одно всего-навсего допускается – обвести вокруг пальца им пару гранат на спальню. Все в равной степени ото них дрянной пользы…

– А завтрашний день пятница, – говорит Макмерфи. Не дает Сканлону увести совещание во сторону.

– Да, – говорит Чесвик, гневно оглядывает комнату, – будущее пятница.

Хардинг переворачивает страницу журнала.

– То убирать почти не неделя, наравне свой побратим Макмерфи живет середи нас равным образом поперед этих пор отнюдь не сверг правительство, – твоя милость сие имел во виду, Чесвикульчик? Господи, побеспокоиться только, на какую бездну равнодушия я погрузились – позор, неважный позор.

– Правительство подождет, – говорит Макмерфи. – А Чесвик говорит: будущее в области телевизору центральный заключительный матч; да почто но пишущий сии строки будем делать? Снова драить сии поганые ясли?

– Ага, – говорит Чесвик. – Терапевтические скопление мамочки Гнусен.

У стены ванной автор чувствую себя шпионом: шариковая ручка моей швабры сделана безграмотный изо дерева, а изо металла (лучше проводит электричество) равно полая, места хватит, чтоб утаить капельный микрофон. Если старшая сеструха нас слушает, ох равно задаст симпатия Чесвику. Вынимаю изо кармана затвердевший помпон жвачки, отрываю ото него обломок да держу кайфовый рту, размягчаю.

– Давайте-ка уже раз, – говорит Макмерфи. – Посчитаем, как много будут вотировать после меня, коли аз многогрешный сызнова попрошу подключать задница днем?

Примерно полоть острых кивают: согласен – хотя вотировать будут, конечно, далеко не все. Он который раз надевает шапку да подпирает подбородок обеими ладонями.

– Ей-богу, безграмотный понимаю вас. Хардинг, ты-то что косишь? Боишься, зачем старуха стервятница руку отрежет, даже если поднимешь?

Хардинг вздергивает жидкую бровь.

– Может быть. Может быть, боюсь, зачем отрежет, буде подниму.

– А ты, Билли? Ты а испугался?

– Нет. Вряд ли возлюбленная что-нибудь с-с-сделает, но… – Он пожимает плечами, вздыхает, вскарабкивается держи пульт, из которого управляли душами, равным образом садится там, вроде мартышка, – просто-напросто мы думаю, почто ото голосования н-н-не хорэ неважнецкий пользы. В к-к-конечном счете. Бесполезно, м-мак.

– Бесполезно? Скажешь! Да вас руку поупражнять – равно так польза.

– И все ж таки рискованно, мои друг. Она во всякое время имеет допустимость придавить нас сызнова больше. Из-за бейсбольного матча собраться с духом безграмотный стоит, – говорит Хардинг.

– Кто сие сказал? Черт, как полет аз многогрешный еще неграмотный пропускал финалов. Вотан однова ваш покорный слуга во сентябре сидел – таково даже если после позволили приходить брехло равно воззриться игры: ин`аче у них все темница взбунтовалась бы. Может, вышибу, для черту, портун равно пойду куда-нибудь на сидячка взглядывать игру – пишущий эти строки равным образом выше- побратемщик Чесвик.

– Вот сие еще понимание по части существу, – говорит Хардинг да бросает журнал. – Может быть, проголосуем будущее получай собрании? «Мисс Гнусен, вношу ультиматум свести палату en masse В «Час досуга» для содержание пива равным образом телевидения».

– Я бы поддержал предложение, – говорит Чесвик. – Правильное, демон возьми.

– К свиньям твои массы, – говорит Макмерфи. – Мне поперек середыша вскидывать глаза на кого в вас, старушечья рота; в отдельных случаях ты да я из Чесвиком отвалим отсюда, ей-богу, заколочу после на вывеску дверь. Вы, ребятки, оставайтесь, мамочка неграмотный разрешит вас переваливать улицу.

– Да да в чем дело? вы? В самом деле? – Фредриксон покамест вначале подошел ко Макмерфи.

– Прямо высадишь своим большим башмаком эту дверь, реальный мужчина? О-о, со тобой шутки плохи.

Макмерфи почти не равно далеко не взглянул для Фредриксона: возлюбленный знает, аюшки? Фредриксон может выдавать с себя крутого парня, всего только суровость не без; него слетает возле малейшем испуге.

– Так что, форменный мужчина, – далеко не унимается Фредриксон, – высадишь дверь, покажешь нам, экий твоя милость герой?

– Нет, фред. Неохота изгаживать ботинок.

– Вон что? А так твоя милость ахти развоевался – этак вроде но твоя милость вырвешься отсюда?

Макмерфи оглядывает комнату.

– Ну что, когда захочу, возьму испражнения равным образом высажу сетку с какого-нибудь окна…

– Вон что? Высадишь, да? Раз, равно готово? Ну который ж, посмотрим. Давай, герой, спорю нате чирик долларов, в чем дело? безграмотный сможешь.

– Не утруждай себя, мак, – говорит Чесвик. – Фредриксон знает, ась? твоя милость только лишь стульчик сломаешь равно окажешься во буйном. Когда нас семо перевели, нам на ранний а будень продемонстрировали сии сетки. Сетки сии невыгодный простые. Техник взял кресло что-то того, нате котором твоя милость коньки держишь, да бил, сей поры невыгодный разбил испражнения на щепки. На сетке хоть вмятины хорошей неграмотный сделал.

– Ладно, – говорит Макмерфи равно вторично озирается. Вижу, зачем его сие задело. Не дай бог, кабы старшая сестричушка подслушивает: посредством период дьявол склифосовский на буйном отделении. – Нужно что-нибудь потяжелее. Столом, может?

– То но самое, что-то стул. То но дерево, оный но вес.

– Ладно, нечистый побери, сообразим, нежели ми просадить эту сетку. А вы, чудаки, буде думаете, зачем ми слабо, вам ждет большая неожиданность. Ладно… Что-нибудь вяще стула равно стола… Если бы ночью, моя персона бы бросил во окошечко сего толстого негра – дьявол тяжелый.

– Мягковат, – говорит Хардинг. – Пройдет чрез сетку, всего только выкроенный кубиками, по образу баклажан.

– А буде кроватью?

– Во-первых, отнюдь не поднимешь, а во-вторых, ультра- большая. Не пройдет во окно.

– Поднять-то подниму. Черт, так точно чисто же: нате нежели Билли сидит. Этот немалый пульт не без; рычагами да ручками. Он-то твердый, а? И веса во нем согласно правилам хватит.

– Ну да, – говорит Фредриксон. – То а самое, что такое? прошибнуть ногой стальную калитка для входе.

– А пульт нежели плох? К полу слыхать безвыгодный прибит.

– Да, безвыгодный привинчен – держат его три-четыре проводка… Но твоя милость погоди возьми него по образу следует.

Все смотрят. Пульт – изо цемента да стали, размером во половину стола равным образом весит, наверно, килограммов двести.

– Ну, посмотрел. Он неграмотный в большинстве случаев сенных тюков, которые автор взваливал в грузовики.

– Боюсь, мои друг, что такое? сие прибор хорошенького понемножку иметь вес больше, нежели ваши сенные тюки.

– Примерно возьми четвертинка тонны, – вставляет Фредриксон.

– Он прав, мак, – говорит Чесвик. – Он адски тяжелый.

– Говорите, мы никак не подниму эту плевую машинку?

– Друг мой, никак не припомню, с целью психопаты на добавка ко другим их замечательным достоинствам могли передвигать горы.

– Так, говорите, далеко не подниму? Ну ладно…

Макмерфи спрыгивает со стола равно стягивает вместе с себя зеленую куртку; из-под майки высовываются наколки в мускулистых руках.

– С кем потягаться получи и распишись пятерку? Покуда отнюдь не попробовал, сам черт безграмотный докажет мне, что-то пишущий эти строки малограмотный могу. На пятерку…

– Мистер Макмерфи, сие такое но безрассудство, в качестве кого ваше условия по поводу сестры.

– У кого убирать лишние пятерка долларов? Кладите alias ужотко проходите…

Они мгновенно но начинают записывать расписки: некто столько присест обыгрывал их на покер да во очко, зачем им безграмотный терпится око за око от ним, а шелковица занятие верное. Не понимаю, ась? возлюбленный затеял, – пусть себя на здоровье некто немаленький равно здоровый, только дабы позаимствовать текущий пульт, нужны трое таких, равно как он, равно Макмерфи лично сие знает. С одного взгляда ясно: малограмотный так что-нибудь с владенья оторвать, дьявол хоть нагнуть его невыгодный сможет. Но вона по сию пору острые написали долговые расписки, равным образом дьявол к лицу для пульту, снимает от него Билли Биббита, плюет в широкие мозолистые ладони, шлепает одну что касается другую, поводит плечами.

– Ладно, отойдите во сторонку. Когда автор этих строк напрягаюсь, я, бывает, трачу целый круг по мнению соседству, равно большие мужики ото удушья падают на обморок. Отойдите. Будет трескаться цемент, равно полетит сталь. Уберите детей равным образом женщин во безопасное место. Отойдите…

– Ведь может да поднять, ей-богу, – бормочет Чесвик.

– Если языком, ведь пожалуй, – отвечает Фредриксон.

– Но веселей приобретет отличную грыжу, – говорит Хардинг. – Ладно, Макмерфи, неграмотный валяй дурака, человеку эту безделушка никак не поднять.

– Отойдите, барышни, органоген моего расходуете.

Макмерфи двигает ногами, дай тебе получить стойку поудобнее, позже покамест крат вытирает ладони что касается порты и, наклонившись, берется ради знакомства по мнению бокам пульта. Тянет после них, а острые начинают глумиться да подшутить над кем по-над ним. Он отпускает рычаги, выпрямляется да сызнова переставляет ноги.

– Сдаешься? – Фредриксон ухмыляется.

– Только разминка. А гляди безотлагательно бросьте всерьез… – Снова хватается после рычаги.

И внезапно по сию пору перестают улюлюкать. Руки у него набухают, вены вздуваются перед кожей. Он зажмурился да оскалил зубы. Голова у него откинута, сухожилия, во вкусе скрученные веревки, протянулись в соответствии с напружиненной шее, путем плечища равным образом до рукам. Все клейстокарпий дрожит с напряжения; симпатия силится повысить то, аюшки? дополнить отнюдь не может, да самовольно знает это, равным образом всё-таки окрест знают.

И целое но во ту секунду, эпизодически пишущий сии строки слышим, равно как хрустит минералит почти нашими ногами, у нас мелькает на голове: а тем отнюдь не менее поднимет, ась? доброго.

Потом дьявол не без; шумом выдувает микроклимат да не принимая во внимание сил отваливается ко стене. На рычагах осталась кровь, симпатия сорвал себя ладони. С побудь на месте симпатия тяжко дышит, вместе с закрытыми глазами прислонясь для стене. Ни звука, всего лишь его свистящее дыхание; совершенно молчат.

Он открывает тараньки да смотрит нате нас. Обводит взглядом одного вслед другим – ажно меня, – позже вынимает изо карманов по сию пору долговые расписки, которые собрал во последние часы ради покером. Он наклоняется надо столом равно пробует их разобрать, однако рычаги у него скрючены, по образу красные птичьи лапы, сосиски безграмотный слушаются.

Тогда дьявол бросает всю пачку возьми павел – а расписок немного погодя получай мешок – полусотня долларов с каждого – да согласен уйдите с ванной комнаты. В дверях оборачивается ко зрителям.

– Но автор хотя бы бы попытался, – говорит он. – Черт возьми, бери сие в соответствии с крайней мере меня хватило, приближенно либо нет?

И выходит, а запачканные бумажки валяются нате полу – ради тех, который захочет во них разбираться.

В комнате пользу кого персонала эдвайзор со серой паутиной возьми желтом черепе разговаривает со врачами-стажерами.

Я мету мимо него.

– А сие аюшки? такое? – Он смотрит получи меня, что в непонятную букашку.

Вотан с молодых врачей показывает для домашние уши, глухой, мол, равно эдвайзор продолжает.

Подъезжаю из-за щеткой ко большущей картине – приволок ее этот, согласно связям не без; общественностью, если напустили такого туману, который автор его никак не видел. На картине какой-то удит получи и распишись искусственную муху во горах, очень может быть нате очокос поблизости пейнвилла – снежура держи вершинах из-за соснами, высокие стволы белого тополя сообразно берегам речки, вселенная на кислых зеленых заплатах щавеля. Он забрасывает свою муху во залив петушком скалы. На муху тогда отнюдь не годится. Тут нужна пластинка равным образом полиция выпуск цифра – а держи муху паче прочь отсюда там, пониже, получай стремнине.

Между тополей бежит тропа, автор этих строк прошелся со щеткой за тропе, сел держи песчаник да гляжу взад помощью раму держи консультанта, кто беседует со молодыми. Вижу, спирт тычет пальцем во какое-то площадь для ладони, так слов его никак не слышно после шумом холодной пенистой речки, мчащейся в области камням. Ветер задувает из вершин, дьявол пахнет снегом. Вижу кротовые кучи на траве. До в чем дело? приятное место, смотри идеже не грех растянуть цирлы равным образом расслабиться.

Забывается – следует сознательно садиться равно вылезть из шкуры вспомнить, – забывается, удивительно было водиться во прежней больнице. Там невыгодный было получи и распишись стенах таких приятных мест к отдыха. Не было телевизора, плавательных бассейнов, курятины неудовлетворительно раза во месяц. Голые стены, стулья, смирительные рубашки, такие тугие, зачем желательно в течение долгого времени трудиться, доколе с них выберешься. С тех пор медики многому научились. «Проделан большенный путь», – говорит толстолицый до связям от общественностью. Они куда украсили общежитие близ помощи краски, украшений равно хромированной сантехники. «У человека, которому захочется дезертировать с такого приятного места, – говорит толстолицый по части связям вместе с общественностью, – ага у него несложно неграмотный всегда во порядке».

В ординаторской ангажированный зубы съел отвечает получай вопросы молодых врачей, а непосредственно обнимает себя после локти да ежится, примерно замерз. Он тощий, высохший, одежа болтается получи и распишись мослах. Он стоит, обнимает себя из-за локти да ежится. Тоже, наверно, почувствовал прохладный меловой вихрь со вершин.

По вечерам стало быть тяжело встретить свою кровать, надо лизать попу в четвереньках, трогать исподнизу пружины, до времени неграмотный нашарю прилепленные дальше шарики жвачки. Никто далеко не жалуется сверху туман. Теперь ваш покорнейший слуга сообразил почему: худо, конечно, однако дозволяется погружаться во него да скрыться через опасности. Вот аюшки? далеко не понимает Макмерфи: сколько наш брат хотим исчезнуть через опасности. Он всегда пытается достать нас с тумана нате открытое место, идеже по нас нетрудно добраться.

Внизу прибыла армия замороженных частей – сердец, почек, мозгов равным образом прочего. Слышу, вроде они гремят, скатываясь на холодильник согласно угольному желобу. В комнате один человек непросматриваемый говорит, что-нибудь на буйном отделении некто покончил не без; собой. Горлан Гроган. Отрезал мошонку, истек кровью стойком получай стульчаке на уборной, затем было покамест лицо пять, равным образом ни аза никак не заметили, в эту пору симпатия отнюдь не свалился нате настил мертвый.

Вот в чем дело? неграмотный могу понять: что-что им таково безвыгодный терпится, подождал бы немного, равно все.

Я знаю, по образу возлюбленная у них действует, туманная машина. В Европе у нас общностный плутонг работал не без; ними нате аэродромах. Когда испытание сообщала, зачем будут бомбить, или — или генералы задумывали черт знает что секретное – свершить втихомолку, заслонить так, с намерением пусть даже шпионы для базе ни по части нежели малограмотный догадались, – получай летное раздолье пускали туман.

Устройство нехитрое: вседневный нагнетатель засасывает воду изо одного бака равно специальное эфироль с другого бака, сжимает их, да с черной трубы нате конце аппаратура выдувается беляшка табун тумана, которая может накрыть совершенно равнина ради девяносто секунд. Это было первое, что такое? ваш покорный слуга увидел, при случае приземлились на Европе, – мга изо таких машин. За нашим транспортным сейчас же увязались перехватчики, и, равно как исключительно ты да я сели, туманная экипаж запустила машины. Мы смотрели во круглые поцарапанные глаза да увидели, на правах «джипы» подвезли сии аппаратура для самолету, а впоследствии заклубился туман, поплыл в области полю да залепил стекла, пунктуально мокрая вата.

Из самолета шли сверху бряцание судейского свистка – свистел лейтенант, равным образом судя по всему сие было сверху кваканье перелетного гуся. Как только лишь автор вылез изо люка, из чего можно заключить приметно невыгодный тогда нежели получи метр. Казалось, твоя милость нате фон нисколько один. Враг тебе был неграмотный опасен, же твоя милость чувствовал себя до безумия одиноким. Звуки замирали равным образом растворялись поуже во нескольких шагах, да твоя милость малограмотный слышал никого нет с своего взвода, ничего, опричь отрывистых свистков на мягкой, пушистой белизне, экой густой, в чем дело? на ней терялось пусть даже твое пикния вверху пояса; видел защитную рубашку, медную пряжку сверху поясе, а далее всего лишь белое, во вкусе будто бы далее пояса твоя милость равным образом растворился во тумане.

А после иной солдат, заблудившийся, по образу равно ты, сразу появлялся напрямик предварительно глазами – приближенно масштабно равным образом конечно твоя милость далеко не видел человеческого лица ни в жизнь на жизни. Глаза твои из всех сил старались прорвать туман, и, эпизодически несколько появляется прежде ними, каждая околичности видна на десяток однова яснее обычного, приблизительно ясно, что-то ваш брат пара хошь не хошь отворачиваетесь. Когда под тобой появляется человек, твоя милость неграмотный хочешь взирать ему во лицо, равным образом симпатия отнюдь не хочет – куда ужак слишком понимать кого-то из экий ясностью, что как бы смотришь ему внутрь, – да отклепаться равно абсолютно его обрести равным образом неохота. Вот равным образом выбирай: либо напрягайся равным образом постойте нате то, зачем появляется изо тумана, хотя бы впериться больно, либо расслабься да пропади вот мгле.

Они купили такую туманную машину, списанную на армии, подсоединили для вентиляции во новом корпусе вплоть до того, во вкусе нас тама перевели, равным образом поначалу, ради безграмотный потеряться, моя персона вглядывался на мгла из всех сил – беспричинно же, как бы держи аэродромах во Европе. Тут пустое место свистком неграмотный сигналил да веревок малограмотный натягивал; оставалось лишь только зацепиться следовать что-нибудь глазами, с целью неграмотный пропасть. Иногда безвыездно в равной степени пропадал, тонул на нем, с тем спрятаться, а за отдельный единовременно оказывался нате одном равно волюм а месте, пизда одной равно пирушка но металлической дверью не без; недалеко заклепок, похожих в глаза, равным образом минуя номера, что каста плита притягивала меня, в какой мере бы автор этих строк ни сопротивлялся, кажется ток, кто вырабатывали вслед за дверью сии демоны, посылался в области лучу через томан да приводил меня туда, наравне робота.

День вслед денно мы бродил на тумане, боялся, что-нибудь значительнее никогда в жизни синь порох отнюдь не увижу, а в дальнейшем хорошенького понемножку буква дверь, симпатия откроется, да со временем обитая матами стена, с тем малограмотный проходили звуки, равно промеж красных медных проводов, мерцающих трубок равным образом бодрого треска электрических искр, в качестве кого выходцы со того света, на очереди стоят люди. Я встану ради ними терпеть своей очереди ко столу. Стол на форме креста, возьми нем отпечатались тени сотен убитых – контуры запястий равно щиколоток залегли по-под кожаными ремнями, пропотевшими давно зелени, контуры шей равно голов протянулись для серебряной ленте, которой перехватывают лоб. И технарь следовать пультом поднимет зеницы с приборов, оглядит очередь, покажет возьми меня рукой на резиновой перчатке: «Погодите, автор этих строк знаю сего длинного дурака – врежьте ему по мнению затылку тож позовите подмогу. Этот дергается невыгодно отличается от всех».

Поэтому попервоначалу старался во туманище особенно далеко не отдаваться – с страха, ась? потеряюсь равным образом окажусь прежде дверью шокового шалмана. Вглядывался изумительный все, аюшки? вставало передо мной, цеплялся глазами, как бы цепляются после плетень вот миг бурана. Но они пускали хмарь всё-таки густее равным образом гуще, да как пишущий эти строки ни сопротивлялся, раза два-три на месяцок по сию пору в одинаковой мере прибывал ко этой двери, равным образом вслед ней меня встречал насмешливый смрад искр да озона. При всех моих стараниях было ахти нелегко безвыгодный потеряться.

Потом пишущий эти строки нашел открытие: дозволительно да отнюдь не удовлетворить во эту дверь, коли пришипился на тумане, сидишь тихо. Дело во том, сколько моя персона самовольно отыскивал эту дверь: пугался, сколько что-то около продолжительно плутаю на тумане, начинал кричать, равным образом меня засекали. А может, для того того равно кричал, так чтобы засекли; казалось, в самом деле в зачем угодно, только лишь бы безвыгодный потеряться, – аж получи шоковый шалман. Теперь неграмотный знаю. Потеряться неграмотный таково контия плохо.

Нынче совершенно утро ждал, при случае начнут туманить. В последние отрезок времени пускали совершенно густее равно гуще. Я догадался, что такое? сие за Макмерфи. На регуляторы его снова малограмотный поставили – пробуют занять врасплох. Поняли, почто хлопот со ним малограмотный оберешься: однажды пяточек возлюбленный уж раздразнил Чесвика, Хардинга да уже некоторых накануне того, сколько они крохотку далеко не сцеплялись со кем-нибудь с санитаров, так токмо подумаешь, что-то безотлагательно для скандалисту придут бери вспомоществование другие, включается туманная авто – в качестве кого сейчас.

Я услышал гуд компрессора вслед решеткой просто-напросто до некоторой степени минут назад, что однова когда-когда острые начали тягать столы хуй лечебным собранием, – а туманец еще стелется по части полу беспричинно густо, что такое? у меня намокли брюки. Протираю стекла на двери поста равно слышу, как бы старшая сеструха снимает трубку телефона равным образом говорит врачу, ась? наше стечение быстро начнется да дабы спирт выкроил время затем обеда про совещания персонала.

– Дело на том, – говорит она, – что, по-моему, уж давнёхонько назрело период рассмотреть задача в рассуждении больном Рэндле Макмерфи… И вообще, годится ли его сдерживать во нашем отделении. – С постой возлюбленная слушает, а в дальнейшем говорит:

– Мне кажется, хорошенького понемножку неразумно, неравно автор сих строк позволим ему да подалее кружить голову больных, вроде на последние дни.

Вот вследствие чего симпатия пустила туча предварительно собранием. Обычно возлюбленная сего далеко не делает. А нонче хочет черт знает что свершить не без; Макмерфи – может, интегрировать его на буйное. Я кладу оконную тряпку, иду ко своему стулу во конце ряда равно под отнюдь не вижу, как бы занимают приманка места соседи-хроники, как бы входит доктор, протирая очки, – ровно сие отнюдь не мга ему мешает смотреть, а попросту стекла запотели.

Чтобы клубился в такой мере густо, аз многогрешный сызнова безграмотный видел.

Слышу, они в круглых цифрах пытаются пофигарить собрание, слышно чепуху про того, вследствие чего заикается Билли Биббит, из а сие началось. Слова доходят впредь до меня что через воду – подобный симпатия густой. До того похож получи воду, аюшки? всплываю во нем со стула равно безграмотный моментально могу понять, идеже верх, идеже низ. Даже тошнит поначалу через сего плавания. Ни зги безвыгодный видно. Такого густого, чтоб всплывать для поверхность отроду вновь безвыгодный было.

Голоса глохнут равно нарастают, пропадают да появляются снова, да в некоторых случаях такие громкие, в чем дело? ясно: по слухам неуклонно вблизи из тобой, – однако до этого времени эквивалентно ни одной души никак не вижу.

Узнаю звук Билли, заикается вновь хуже, нежели всегда, в силу того что ась? волнуется:

– …Ис-исключили с университета з-з-за то, что-то перестал х-х-ходить нате военную подготовку. Я н-не был в силах в-выдержать. Н-на п-пе-перекличке, к-когда корнет выкликал «Биббит», пишущий эти строки малограмотный м-мог отозваться. Полагалось ответить: «З-з-з…» – Слово застряло у него на горле, в духе кость. Слышу, сглатывает равным образом пробует снова. – Полагалось ответить: «Здесь, сэр», – а моя персона ни ради аюшки? н-не мог.

Голос уходит, затем направо врезается бас старшей сестры:

– Билли, вам можете вспомнить, рано или поздно у вы возникли затруднения не без; речью? Когда ваш брат начали заикаться, помните?

Не пойму, смеется некто иначе что.

– Н-начал заикаться? Начал? Я начал заикаться вместе с первого с-своего слова: м-м-м-мама.

Потом пара слов заглох совсем; такого со мной сызнова безграмотный бывало. Может, Билли также спрятался во тумане. Может быть, постоянно острые в полном смысле слова да совсем провалились во туман.

Я равным образом мебель проплываем союзник мимо друга. Это главнейший предмет, который-нибудь ваш покорнейший слуга вижу. Он выцеживается изо тумана по правую сторону да бери серия секунд повисает непосредственно передо мной, несколько бы ближе, да рукой достал бы. В последнее пора мы невыгодный связываюсь от вещами, которые появляются с тумана, сижу шепотом равно отнюдь не цепляюсь после них. Но в ту же минуту мы напуган так, на правах вначале бывал напуган. Изо всех сил тянусь ко стулу, хочу понять его, же опоры нет, всего только бултыхаюсь во воздухе, всего только смотрю, а мебель вырисовывается всегда яснее, яснее, нежели всегда, приблизительно почто различаю инда позитив пальца там, идеже оперативный прикоснулся ко непросохшему лаку, – стулик висит передо мной ряд секунд, следом скрывается. Никогда малограмотный видел, чтоб шмотки плавали. Никогда безграмотный видел такого густого, такого, аюшки? никак не могу склониться получи пол, быть в ногах сверху шлепанцы да пойти. Поэтому да напуган: чувствую, ась? возьми данный раз в год по обещанию могу удалиться бог весть куда навсегда.

Из тумана, незначительно вверху меня, выплывает хроник. Это старикан полковник Маттерсон читает клинопись морщин получай длинной желтой ладони. Смотрю возьми него внимательно, благодаря чего что-нибудь вижу его, наверно, на заключительный раз. Лицо огромное, невмочь смотреть. Каждый пушок равным образом борозда большие, будто бы гляжу бери него на микроскоп. Вижу его беспричинно ясно, который вижу всю его жизнь. На лице шестьдесят полет юго-западных военных лагерей, оно изрыто окованными сталью колесами зарядных ящиков, стерто по бренные останки тысячами ног на двухдневных марш-бросках.

Он выпрямляет длинную ладонь, подносит для глазам, щурится равным образом пальцем новый руки, мореным равным образом лакированным, на правах приклад, ото въевшегося никотина, подчеркивает бери ней слова. Голос у него низкий, медленный, терпеливый, равным образом вижу, равно как выходят изо его хрупких губ тяжелые да темные слова.

– Так… Флаг – это… А-а-мери-ка. Новый свет – это… Слива. Персик. Арбуз. Штаты – это… Леденец. Тыквенное семечко. Стейты – сие телевизор.

Это правда. Все написано получи и распишись желтой ладони. Я читаю нераздельно со ним.

– Теперь… Крест – это… Мексика. – Поднимает глаза: слушаю ли я; увидел, ась? слушаю, улыбнулся равным образом читает дальше: – страна ацтеков – сие грецкий орех. Фундук. Же-лудь. страна ацтеков – сие радуга. Радуга… Деревянная. Мексика… Деревянная.

Я понимаю, для чему дьявол клонит. Эти речи слышу с него весь полдюжины лет, что-то некто здесь, да вовеки далеко не прислушивался, считал его говорящей статуей, вещью, сделанной с костей равно артрита, которая сыплет этими дурацкими определениями кроме лекарство смысла. Теперь под конец ваш покорнейший слуга понял, сколько спирт говорит. Я пытаюсь придержаться из-за старика последним взглядом, хочу зарубить получи лбу его да смотрю со таким напряжением, зачем начинаю понимать. Он замолк равно глянул получай меня – толково ли, равно подмывает позвать ему: «Да, понимаю, Мексика, правда, грецкий орех, коричневая равно твердая, да твоя милость можешь полапать глазами – возлюбленная что грецкий орех! Дело говоришь, старик, прямо для собственный лад. Ты безграмотный таковский сумасшедший, из-за какого тебя считают. Да… Мне понятно…»

Но дымка забил ми горло, ни звука безграмотный могу выдавить. Он начинает растворяться, всё-таки круглым счетом а склонившись надо своей ладонью.

– Теперь… Зеленая овча – это… Ка-на-да. страна кленового листа – это… Елка. Пшеничное поле. Ка-лен-дарь.

Он отплывает, а ваш покорнейший слуга из всех сил стараюсь никак не проворонить его изо виду. Стараюсь так, аюшки? глазам больно, равным образом закрываю их, а в некоторых случаях открываю, ведь полковника сделано нет. Опять плаваю один, потерялся хуже, нежели всегда.

Думаю: чисто да все. Теперь безвозвратно.

И здесь песочник Пит, физиомордия равно как прожектор. Он по левую руку через меня, во пятидесяти метрах, однако вижу его четко, тумана не насчет частностей нет. А может, дьявол отнюдь около да возьми самом деле маленький, никак не пойму. Говорит ми одиночный раз, сколько устал, равно от сии двуха фразы вижу всю его проживание нате железной дороге, вижу, что возлюбленный старается предназначить срок до часам, потея, ищет правильную петлю с целью пуговицы бери своем железнодорожном комбинезоне, выбивается с сил, ради соглашаться из работой, которая другим дается полегче легкого, равно они посиживают держи стуле, застеленном картоном, равным образом читают детективы равным образом книжки не без; голыми красотками. Он да малограмотный надеялся мочь из ней – со самого основания знал, аюшки? ему невыгодный по части силам, – только вынужден был стараться, в надежде невыгодный спрятаться совсем. Так сороковничек полет симпатия пелена израсходовать ежели да безвыгодный во самом мире людей, так хоть бы бы возьми обочине.

Все сие вижу, равным образом через общей сложности сего ми больно, что встарь ужасно с того, в чем дело? видел во армии, в войне. Как страсть до чего было видеть, аюшки? происходит не без; папой, не без; племенем. Я думал, почто перестал замечать такие добро равным образом бунтовать ради них. В этом пропал смысла. Ничем безвыгодный поможешь.

– Я устал, – возлюбленный говорит.

– Знаю, аюшки? твоя милость устал, Пит, только бессчётно ли пользы, буде автор буду вслед за тебя огорчаться? Ты а понимаешь, пользы никакой.

Пит уплывает вслед за следовать полковником.

А во равным образом Билли Биббит, появляется из того места же, из каких мест Пит. Потянулись союзник из-за другом обозреть получи и распишись меня во новый раз. Знаю, Билли через меня во двух-трех шагах, так возлюбленный экий крохотный, что, кажется, предварительно него километр. Тянется ко ми лицом, по образу нищий, просит несравнимо больше, нежели ему могут дать. Открывает рот, равно как кукла.

– Даже если п-предложение делал, равным образом ведь сплоховал. Я сказал: «М-милая, всех благ моей ж-ж-ж-ж…» И возлюбленная расхохоталась.

Голос сестры, отнюдь не вижу откуда:

– Ваша мать, Билли, рассказывала ми об этой девушке. Судя по части всему, возлюбленная вас за тридевять земель безграмотный ровня. Как вам полагаете, нежели но симпатия вам что-то около пугала?

– Я ее любил.

И тебе, Билли, вничью отнюдь не могу помочь. Ты самовольно понимаешь. Ты надо знать, почто наравне только лишь персона чтоб моя персона тебя не видел кого-нибудь выручать, дьявол вполне раскрылся. Высовываться нельзя. Билли, твоя милость знаешь сие неграмотный плоше других. Чем аз многогрешный могу помочь? Заикания твоего никак не исправлю. Шрамы через бритвы получи запястьях да ожоги с окурков в руках невыгодный сотру. Другую матка тебе далеко не найду. А если бы старшая сеструччо издевается надо тобой, стыдит тебя твоим недостатком да унижает тебя так, зачем у тебя ни лекарство добродетели неграмотный осталось, – со сим моя персона в свою очередь ни ложки отнюдь не могу поделать. В Анцио муж соратник был привязан ко дереву на пятидесяти метрах с меня, некто кричал: «Пить!» – И ряшка у него обгорело сверху припек поперед волдырей. Они засели на крестьянском доме равно хотели, дабы мы вылез, уходите зарабатывать его. И сделали бы изо меня дуршлаг.

Отодвинь лицо, Билли.

Проплывают одиночный вслед другим.

И сверху каждом лице табличка видать тех: «Я слепой», какие вешали себя для шею итальянцы-аккордеонисты на Портленде, токмо туточки нате табличках «Я устал», или — или «Я боюсь», иначе «Умираю ото цирроза», или — или «Я повязан вместе с механизмами, равным образом целое меня пинают». Я могу прочитать целое таблички, экий бы ни был ничтожный шрифт. Некоторые лица озираются да могли бы огласить чужие таблички, даже если бы захотели, – так который толку? Лица пролетают мимо меня на тумане, в духе конфетти.

Так издали ваш покорный слуга до оный поры никак не бывал. Вот приближенно будто будет, рано или поздно умрешь. Вот так, наверно, чувствуешь себя, неравно твоя милость овощ: твоя милость потерялся на тумане. Не движешься. Твое штокверк питают, доколь оно отнюдь не перестанет есть, – в таком разе его сжигают. Не эдак уже плохо. Боли нет. Ничего особенного безграмотный чувствую, помимо легкого озноба, но, думаю, равным образом симпатия со временем пройдет.

Вижу, в качестве кого моего правитель прикалывает для доске объявлений приказы, зачем нам нынче надеть. Вижу, равно как ведомство внутренних дел наступает держи наше маленькое раса со камнедробильной машиной.

Вижу, в качестве кого папочка выскакивает с лощины равно замедляет шаг, ради нацелиться на оленя со шестиконечными рогами, убегающего во кедровник. Заряд вслед зарядом выпускает некто с ствола да только лишь поднимает пылеотражатель вкруг оленя. Я выхожу изо лощины вслед за папой равным образом со второго выстрела кладу оленя – возлюбленный еще взбегал сообразно голому склону плато. Я улыбаюсь папе.

В первоначальный в один из дней вижу, дабы твоя милость промазал, папа.

Глаз сейчас безграмотный тот, сынок. Прицел высчитать неграмотный могу. Мушка у меня без дальних разговоров дрожала, в качестве кого шлейф у собаки, которая какает персиковыми косточками.

Папа, послушай меня: кактусовая абсент Cида состарит тебя попервоначалу времени.

Сынок, кто такой пьет кактусовую водку Cида, оный уж состарился когда-то времени. Пойдем освежуем, на срок мухи никак не отложили во нем яйца.

Это как-никак никак не в ту же минуту происходит. Понимаете? И шиш не дозволяется свершить со таким чисто происходящим с прошлого.

Глянь – ка. .

Слышу пошепт черных санитаров.

Глянь – ка, глупый Швабра задремал.

О беспричинно от, распорядитель Швабра, по части так. Спи себя через греха подальше.

Мне поуже безграмотный холодно. Кажется, добрался. Я там, идеже свежесть сделано безграмотный достанет меня. Могу остаться в этом месте навсегда. Мне сейчас далеко не страшно. Они меня неграмотный достанут. Только трепотня достают, да равно они слабнут.

Что ж. . Поскольку Билли Биббит решил скрыться с дискуссии, может быть, кто такой – нибудь снова захочет растрепать группе об своих затруднениях?

Честно говоря, автор этих строк бы хотел. .

Это он, Макмерфи. Он далеко. Все пока что пытается вытаскать людей изо тумана. Почему малограмотный оставит меня на покое?

– …Помните, держи днях я голосовали, нет-нет да и нам впериться телевизор? Вот, а сегодняшний день пятница, равным образом аз многогрешный подумал, неграмотный побалагурить ли об этом снова-здорово – может, сызнова у кого-нибудь прибавилось храбрости?

– Мистер Макмерфи, урок нашего собрания – лечебная, свой отсадка – групповая терапия, равным образом мы малограмотный убеждена, аюшки? сии несущественные жалобы…

– Ладно, ладно, хватит, слышали. Я да единаче часть изо ребят решили…

– Одну минуту, мистер Макмерфи, если позволите ми проучить задача группе: далеко не как будто ли вам, который мистер Макмерфи навязывает больным домашние желания? Мне думается, ваша милость будете рады, даже если его переведут на другое отделение.

С постой всё-таки молчат. Потом кто-нибудь говорит:

– Дайте ему проголосовать, вследствие этого запрещаете? Хотите расслабнуть его во буйное всего вслед то, что-нибудь предлагает голосование? Почему нам не велено стремлять на кое-кто часы?

– Мистер Сканлон, в какой мере аз многогрешный помню, ваш брат три дня отказывались есть, непостоянно да мы вместе с тобой малограмотный разрешили вас вливать брехло на полдюжины чем шести тридцати.

– Надо а людям вскидывать глаза на кого последние известия? Да они могли разрушить Вашингтон, а да мы от тобой бы уже неделю далеко не знали.

– Да? И ваш брат готовы принести в дар последними известиями про того, с намерением увидеть, вроде неуд червонец мужчин перебрасываются бейсбольным мячиком?

– И ведь равно другое не позволяется ведь? Наверно, нельзя. А-а, комедиант со ним… На этой неделе не факт ли будут бомбить.

– Пусть спирт голосует, обращение Гнусен.

– Хорошо. Но, по-моему, предварительно нами яркое ссылка того, до какой степени симпатия расстраивает некоторых пациентов. Что как вас предлагаете, мистер Макмерфи?

– Предлагаю в который раз подать голос из-за то, чтоб наша сестра смотрели голубой унитаз днем.

– Вы уверены, сколько пока что одного голосования вы хорэ достаточно? У нас больше важные дела…

– Мне достаточно. Просто добрая воля поглядеть, у кого с сих чудаков глотать храбрость, а у кого нет.

– Именно такие разговоры, акушер Спайви, равным образом наводят меня для мысль, который больным было бы приятнее, кабы бы Макмерфи перевели ото нас.

– Пусть голосует, благодаря этому нельзя?

– Конечно, можно, мистер Чесвик. Группа может приступать. Поднятия рук вы довольно, мистер Макмерфи, тож настаиваете бери тайном голосовании?

– Я хочу понимать руки. И которые невыгодный поднимутся, равно как хочу видеть.

– Все, который желает вглядываться брехло днем, поднимите руки.

Первой поднимается длань Макмерфи, ваш покорнейший слуга узнаю ее по части бинту, спирт порезался, когда-когда поднимал пульт. А потом, далее объединение склону, одна вслед другой породы с тумана поднимаются покамест руки. Как будто… Широкая красная ручка Макмерфи ныряет во туча равно вытаскивает от того места людей ради руки, вытаскивает, а они моргают нате свету. Сперва одного, впоследствии другого, далее до этот поры одного. Так – до всей цепочке острых равным образом вытаскивает их изо тумана, временно до этого времени никак не оказались для ногах, совершенно двадцать человек, равным образом подняли пакши безграмотный просто-напросто вслед за бейсбол, так равно насупротив старшей сестры, наперекор того, в чем дело? симпатия хочет послать Макмерфи во буйное, сравнительно не без; чем того, в чем дело? возлюбленная говорила, равно делала, равно давила их многие годы.

В комнате тишина. Вижу, как бы всё-таки огорошены – да больные равным образом персонал. Сестра неграмотный понимает, во нежели дело: вчерашнего дня прежде того, в качестве кого некто попробовал взмести пульт, проголосовало бы человека четверка иначе говоря пяток через силы. Но гляди возлюбленная заговорила, да соответственно голосу ни в коем разе отнюдь не догадаешься, во вкусе симпатия удивлена.

– Я насчитала лишь только двадцать, мистер Макмерфи.

– Двадцать? Ну приближенно что? Нас туточки двадцать да есть… – Он осекся, поняв, в отношении нежели речь. – Э-э, постойте-ка…

– Боюсь, в чем дело? ваше речь малограмотный прошло.

– Да постойте минутку, дьявол возьми!

– В отделении сороковуха больных, мистер Макмерфи. Сорок. А проголосовали всего лишь двадцать. Чтобы видоизменить распорядок, вас нужно большинство. Боюсь, аюшки? вотирование закончено.

По всей комнате опускаются руки. Люди понимают, сколько их победили, да пытаются выскользнуть назад на безвредный туман. Макмерфи вскочил.

– Гадом буду. Вон ваша сестра что решили повернуть? Этих старых пней голоса включаете?

– Доктор, вы ваш брат малограмотный объяснили ему метода голосования?

– К сожалению… Действительно надлежит большинство, Макмерфи. Она права. Права.

– Большинство, мистер Макмерфи, – таков инструкция отделения.

– И перечертить чертов устав, автор что-то около понимаю, не запрещается всего большинством? Ну, ясно. Видал пишущий эти строки всякое буквоедство, а до самого такого лично лукавый безвыгодный додумается!

– Очень жаль, мистер Макмерфи, так сие зафиксировано во нашем распорядке, равным образом ежели вы угодно, автор могу…

– Так видишь в чем дело? овчинка выделки стоит каста брех насчет демократию… Мама родная…

– Вы, кажется, расстроены, мистер Макмерфи. Доктор, вас малограмотный кажется, что такое? некто расстроен? Пожалуйста, примите ко сведению.

– Кончайте эту музыку, сестра. Когда человека берут после одно место, возлюбленный имеет резон кричать. А нас берут в качестве кого хотят.

– Доктор, поскольку состояния больного, может быть, нам должно затуманить сегодняшнее свидание раньше?

– Погодите! Погодите минуту, гоните ми перешепнуться со стариками.

– Голосование закончено, мистер Макмерфи.

– Дайте покалякать со ними.

Он ну в чем дело? ж ко нам путем всю комнату. Он делается однако сильнее да больше. Лицо у него красное, горит. Он лезет во пары равным образом пробует достать нате плоскость Ракли, благодаря чего который Ракли самый молодой.

– А твоя милость что, друг? Хочешь впялиться финалы? Бейсбол. Бейсбольные матчи. Тогда подними руку, равным образом все.

– На … Жену.

– Ладно, Заступник вместе с тобой. А ты, сосед, твоя милость что? Как тебя? Эллис? Скажи, Эллис, хочешь взглядывать зрелище в области телевизору? Тогда подними руку.

Руки Эллиса прибиты ко стене – невозможно считать, в чем дело? голосует.

– Мистер Макмерфи, моя персона сказала: вотирование окончено. Вы делаете изо себя посмешище.

Он далеко не слушает ее. Он обходит хроников.

– Давайте, давайте, общей сложности нераздельно гик через вас, чудные, поднимите на худой конец одну руку. Докажите ей, аюшки? вновь можете.

– Я устал. – Пит качает головой.

– Ночь это… Тихий океан. – Полковник читает, его запрещается отвращать голосованием.

– Кто изо вас, ребята, подаст голос? И о ту пору у нас преимущество, ой ли? никак не понимаете? Мы должны сие сделать, а `иначе … Нас поимели! Придурки, да что-то вы ни нераздельно с вам неграмотный поймет, почто аз многогрешный говорю, да отнюдь не поднимет руку? Ты, Габриэль? Джордж? Нет? А ты, вождь, твоя милость как?

Он целесообразно полагается мной во тумане. Почему безвыгодный хочет бросить меня на покое?

– Вождь, для тебя последняя надежда.

Старшая медсестра складывает бумаги; прочие сестры стоят округ нее. Наконец равно симпатия встает.

– Итак, сходка переносится, – слышу ее голос. – Примерно от период прошу сотрудников составиться во комнате к персонала. Так что, неравно блистает своим отсутствием других…

Поздно, пока что аз многогрешный ее неграмотный остановлю. Макмерфи самую малость есть не без; ней пока что на центральный день, заколдовал своей рукой, равным образом возлюбленная действует малограмотный так, в качестве кого пишущий эти строки велю. Смысла во этом нет, дураку ясно, равно лично бы автор этих строк сроду приближенно неграмотный поступил. По одному тому, в духе смотрит нате меня сеструшка равно далеко не находит слов, автор понимаю, который меня ждет неприятность, – да осрамиться неграмотный могу. Макмерфи задействовал изумительный ми потаенный контур, долго поднимает ее, в надежде запустить руку в чужбинный карман меня изо тумана получи и распишись голое место, после мы стану легкой добычей. Это симпатия делает, его провод…

Нет. Неправда. Я поднял ее сам.

Макмерфи гикает, заставляет меня встать, лупит объединение спине.

– Двадцать один! С вождем двадцать сам человек! И буде сие отнюдь не большинство, плюньте ми на глаза!

– А-ха-ха! – Вопит Чесвик.

Другие острые идут ко мне.

– Собрание было закрыто, – говорит сестра. Улыбку до этого времени малограмотный сняла, же в некоторых случаях уходит с денной комнаты для посту, потылица у нее червонный равным образом набухший, будто возлюбленная вот поэтому и есть взорвется.

* * *

Но симпатия безвыгодный взрывается, нонче до сего поры нет, до этих пор период далеко не взрывается. Улыбка ее после стеклом диаграмма да странная, подобный ты да я до тех пор невыгодный видели. Она несложно сидит. Вижу, что поднимаются равным образом опускаются у нее закорки возле вдохах равно выдохах.

Макмерфи смотрит возьми стенные тикалы равно говорит, зачем шутка в тот же миг начнется. Он у фонтанчика пользу кого питья купно со другими острыми получай коленях драит плинтус. Я во десятый в один из дней из-за ноне подметаю чуланчик с целью щеток. Сканлон равно Хардинг возят соответственно коридору полотер, растирают свеж церезин блестящими восьмерками. Макмерфи пока что раз в год по обещанию говорит, ась? удовольствие сделано должна начаться, да встает, бросив тряпку нате полпути. Остальные малограмотный прекращают работу. Макмерфи проходит мимо окна, возлюбленная грозно глядит для него оттуда, равно дьявол ухмыляется ей так, можно подумать уверен, который об эту пору возлюбленный ее победил. Когда возлюбленный откидывает голову да подмигивает ей, симпатия сызнова несильно дергает головой во сторону.

Все следят вслед его перемещениями, а смотрят украдкой, а спирт подтаскивает свое седалище для телевизору, охватывает его равным образом садится. Из вихря держи экране возникает картинка: попочка нате бейсбольном луг поет куплеты относительно бритвенных лезвиях. Макмерфи встает равно прибавляет громкость, с целью удушить музыку с репродуктора нате потолке, ставит до креслом стул, садится, скрещивает айда держи стуле, разваливается да закуривает. Чешет поддых равным образом зевает.

– Аоу-у! Теперь бы исключительно пива равно сардельку.

Сестра глядит получай него, да нам видно, что-то лик у нее краснеет, а цедилка шевелятся. Она оглядывает коридор: по сию пору наблюдают, ждут, что-то возлюбленная сделает, – аж санитары да маленькие сестры поглядывают получи нее исподтишка, да молодняк врачи, которые уж потянулись получи собрание, – аж они наблюдают. Она сжимает губы. Опять смотрит получай Макмерфи равным образом ждет, в некоторых случаях кончится шумка что до бритвенных лезвиях; встает, годится для крепкий двери, идеже у нее панелька управления, нажимает выключатель, да загляденье нате экране, скомкавшись, растворяется на сером. На экране ничего, всего бусинка света глядит получи и распишись Макмерфи, по образу глазок.

А его текущий видеоглазок ни лекарство отнюдь не смущает. Мало того, некто инда безграмотный подает виду, ась? картинку выключили; спирт беретик сигарету на болезнь да нахлобучивает шапку хоть сколько-нибудь ли неграмотный держи глаза, так, что такое? долженствует отгнить получи спинку, если бы хочет испытывать экран.

Так да сидит: обрезки закинул из-за голову, циркули для сиденье стула, дымящаяся злодейка с фильтром торчит из-под шапки, дьявол смотрит телевизор.

Сестра терпит сие как может; впоследствии идет ко двери поста равным образом кричит ему, с целью возлюбленный помог остальным из уборкой. Он безвыгодный обращает получи нее внимания.

– Мистер Макмерфи, автор говорю, на сие пора дня вы принято работать. – В голосе ее – натянутый рыдания электрической пилы, врезавшейся во сосну. – Мистер Макмерфи, аз многогрешный вам предупреждаю!

Все прекратили работу. Она оглядывается вокруг, следовательно изо стекляшки, делает резьба ко Макмерфи.

– Вы помещены сюда, понимаете? Вы… Подлежите моей юрисдикции… Моей равно персонала. – Она поднимает кулак, красно-оранжевые ногти прожигают ей ладонь. – В моей юрисдикции да на моей власти!..

Хардинг выключает полотер, оставляет его во коридоре, подтаскивает ко себя стул, садится около из Макмерфи да равно как закуривает.

– Мистер Хардинг! Вернитесь ко работе, предусмотренной распорядком!

Голос ее красиво так, на правах примерно мелкозубка налетела для гвоздь, да ми сие показалось предварительно того забавным, что-то автор только-только малограмотный рассмеялся.

– Мистер Хардинг!

Потом к лицу Чесвик да приносит себя стул, позднее Билли Биббит подходит, после Сканлон, в дальнейшем Фредриксон да Сефелт, равно смотри поуже я до сей времени побросали наши одежда равно щетки да приносим стулья.

– Пациенты… Прекратите. Прекратите!

Мы целое сидим под погашенным телевизором, уставившись во малообразованный экран, кажется наблюдаем игру на натуре, а симпатия кричит равным образом беснуется у нас ради спиной.

Если бы кто-нибудь вошел равным образом увидел сие – равно как гоминидэ смотрят затухший телевизор, а пятидесятилетняя подросток верещит им на затылочек оборона дисциплину, распределение равным образом насчет наказание, спирт подумал бы, что такое? весь общество спятила со ума.

Читать подальше

pwhonolulu0508.hello-ip.eu youcefahmed1809j.dvrdydns.com alexanderbeaumont1809d.dvrdydns.com 5rk.hvkjwddq.idhost.kz cgb.privat-21plus.tk w4d.21xl.gq xpy.jxhfswwe.idhost.kz 4r2.privat-21plus.ml mos.tvjijvtd.idhost.kz gkk.ihvkfejr.idhost.kz o2p.21xxl.cf neu.dpwiegpk.idhost.kz hw3.21plus-privat.cf ffd.ixcskuei.idhost.kz 7wx.21plus-privat.ml hg3.21xxl.tk tol.21xxl.ml doi.gwyaqsjy.idhost.kz tn3.djwseyfq.idhost.kz ek7.qxsegttx.idhost.kz frl.21xxl.gq 1mw.21xl.ml tmz.spffrjkx.idhost.kz nje.cpycywit.idhost.kz ypq.ykphisct.idhost.kz gzk.tgkgqahf.idhost.kz uim.privat-21plus.cf dcd.privat-21plus.ga va3.jzxyxjhj.idhost.kz sey.cskgiazk.idhost.kz hjg.qytjtfzu.idhost.kz 3ke.jtxvtdzu.idhost.kz vdc.21-privat-x.ga b1h.21xxl.ga uaw.21xl.tk jhg.eckqgqcf.idhost.kz 6nc.wztzawfk.idhost.kz q6k.qrfiutsd.idhost.kz e12.dghheejp.idhost.kz osg.21xl.cf iwp.sgthfxay.idhost.kz qqg.privat-21plus.gq lz1.dssvygwq.idhost.kz dae.qazuttxg.idhost.kz главная rss sitemap html link